мяса. Я попыталась вдохнуть глубже, но грудь сдавило, будто кто‑то положил на нее камень.

К моему лицу поднесли что‑то горячее, возможно, нагретую ложку или монету. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Лишь веки дрогнули, и тут же раздался саркастический возглас:

— О, смотрите! Она все-таки пришла в себя. Вставай, Оливия! Как ты показываешь себя перед женихом?

Боже, что они несут? Какой жених и кто такая Оливия? Меня зовут Ольга, и я развелась неделю назад.

Боль запульсировала в затылке, глухая, монотонная, как удары далекого колокола. Перед глазами начало проясняться, но пока мне не удалось разглядеть ничего, кроме слепящего света и цветных пятен.

Я попыталась сосредоточиться, вспомнить, что произошло.

Нева. Бенгальские огни. Мокрые ступеньки. Падение. Удар.

Странно, должно же быть темно? Или меня уже доставили в больницу?

— Прекращайте этот цирк, — раздался строгий и мрачный голос. — Упала в обморок, вы серьезно? У нее сердце не билось примерно минуту.

Прозвучал совершенно неуместный женский смешок.

— Очень даже по вашей части, дияр. Вам так не кажется?

— О, вы и правда такого мнения обо мне, баронесса? — ядовито поинтересовался все тот же мужской голос. — Вынужден разочаровать. То, что я могу заставить тело мертвой невесты двигаться, не значит, что я на нем женюсь.

Повисла тяжелая тишина.

Я попыталась открыть глаза шире, сфокусироваться на лицах, но мир снова поплыл. Голоса звучали то громче, то тише, будто я погружалась под воду и выныривала на поверхность.

— Не обращайте внимания на Вивьен, дияр, — засуетился кто-то. — Она еще слишком юна, и испытывает проблемы с манерами. В отличии от вашей невесты.

— Перенесите Оливию в ее комнату и пригласите лекаря. Сейчас же, — строго произнес немолодой женский голос. — Приносим свои извинения, знакомство, по всей видимости, придется отложить.

Чьи‑то руки подхватили мое тело, на этот раз куда бережней. Меня несли недолго, до тех пор, пока я не почувствовала спиной мягкий толчок.

Постель. Свежая, прохладная, пахнущая лавандой и крахмалом.

Я попыталась пошевелиться, но мышцы не откликнулись. Веки дрожали, будто пытались подняться, но не могли.

— Лучше бы тебе найти разумное объяснение, когда ты очнешься, Оливия, — донесся приглушенный голос, полный подавленной ярости.

Шаги. Скрип двери. Тишина.

Хотелось забыться в целительном сне, но вместо него пришла беспокойная горячка и вихрь странных образов.

В них я будто бы оставалась собой, но складывались они в целую сказку о том как росла и жила совершенно другая девочка. Сказку мрачную и полную мучений.

Вот, светлая комната, залитая закатным солнцем. Маленькая девочка — я? Нет, она. Сидит у окна, обхватив колени. На них книга с картинками, но глаза не читают. Смотрят в пустоту.

За дверью слышны голоса: смех, звон бокалов, чьи‑то шутки. Но сюда, в эту комнату, веселье не доходит.

— Ты все еще здесь? — раздается мужской голос.

Девочка вздрагивает. В дверях мужчина. Отец? Да, точно он. Но взгляд его странный, холодный и отстраненный, каким я его никогда не видела.

— Ты обязана спуститься к гостям. Ты должна быть милой.

— Я не хочу, — шепчет она.

— Никто не спрашивает чего ты хочешь, Оливия, — мрачно сообщает отец. — Связи налаживаются с детства. Ты должна произвести хорошее впечатление на семью графа и в особенности, на его младшего сына. Вы примерно одного возраста.

— Но…

— Ничего не хочу слышать. Мы тебя ждем.

Отец уходит. Даже не попытавшись выслушать, как ужасен этот сын графа, который ловит и мучает птиц, а в последнее время он вообще осознал, что издеваться над сверстниками еще интересней.

Темнота. Запах воска и металла.

Она стоит в углу, прижав ладони к стене. Перед ней женщина в черном платье. Мачеха. Губы сжаты, глаза как колючий снег.

— Ты опозорила нас, — женщина говорит тихо, но так, что кровь стынет в жилах. — Из-за твоего самовольства отец потерял крупный контракт.

— Я не хотела… — начинает девушка, еще почти девочка.

— Не хотела? — Мачеха делает шаг вперед. — Ты родилась ошибкой. И все, что ты делаешь — ошибка.

Обед. Длинный стол, заставленный серебряной посудой. Напротив мужчина. Лицо расплывается, но ощущение остается: он пугает. Он улыбается, но в глазах ничего. Пусто.

— Надеюсь, вы оцените мое терпение, — говорит он кому‑то, не глядя на девушку. — Представляете, она думала, что я на ней женюсь. Идиотка.

Кто‑то смеется. Она чувствует, как в горле встает ком. Тянет руку к стакану с водой, но пальцы дрожат. Стакан падает. Звон разбитого стекла. Тишина. Все взгляды сошлись на ней.

— Простите, — шепчет она.

Комната. Ночь. Лунный свет на полу. Она сидит на краю кровати, держа в руке маленький флакон. Запах исходит резкий, сладкий.

— Это конец, — говорит она вслух, но голос звучит как чужой. — Я так устала.

Пальцы сжимают горлышко. Она поднимает флакон к губам.

Нет!

Я рванулась из видения, как из глубины. Вскинула голову, задыхаясь.

Отдышалась.

Вокруг точно такая же постель. Темнота. Комната, которая кажется знакомой настолько, будто в ней прожита вся жизнь.

Глава 2

Чувствуя, как тяжелое платье прилипает к телу, пропитавшись потом, я медленно села на кровати и схватилась за тяжелую, гудящую голову.

В висках стучало, но сознание держалось цепко, постепенно выходя из шокового состояния.

Я с трудом встала, ощутила, как каждая мышца протестует против движения, пошатнулась, но все же сделала несколько неуверенных шагов к зеркалу. Массивному, в резной раме, отбрасывающей на пол причудливые тени. А затем вгляделась в отражение и потеряла дар речи.

Это было мое лицо. И не мое одновременно.

Передо мной стояла девушка чуть за двадцать. До оскомины знакомые черты, но дышащие той особой юностью, которую не вернуть никакими кремами и процедурами.

Яркие ореховые глаза смотрят с испугом и изумлением. Пшеничная волна волос ниспадает до самой поясницы, прихваченная несколькими шпильками.

Сколько себя помню, всегда носила короткую практичную стрижку. Я провела дрожащей рукой по локонам: настоящие, тяжелые, пахнущие жасмином. Они кричали о другой судьбе, о другом воспитании, о жизни, где за прической ухаживают другие люди.

И безупречно гладкая, холеная кожа, которой у меня никогда не было. Только сейчас лицо выглядело измученным: бледность с сероватым подтоном, темные круги под глазами, пересохшие губы.

Я приблизилась к зеркалу вплотную, всматриваясь в детали.

— Это не грим… — прошептала я, касаясь своего лица.

Так.

Без