будет снова доложено, что русские второй раз применили дьявольский свет.

На рассвете мы осматривали тела. Их было не более сотни. Остальные в панике рассеялись по лесу. Один был жив, лежал у корней, с простреленной ногой, ругался на ломаном русском, звал какого-то Шарля.

У нас погибло трое. Один от сабли, другие подорвались на французских фугасах. Один из солдат перекрестился:

— А ведь будто само небо горело, матерь божья…

День еще толком не начался, а у нас в стане уже кипело, шли разговоры. Одни крестились, думая, что видели «луну, упавшую с небес», другие повторяли вполголоса:

— Световой жук… будто бы живой… а потом бах! — и тьма навеки.

Я молчал. Мне-то, признаться, не до поэтики было: линзу придется шлифовать заново, обод треснул, катушка оплавилась. Сизов ворчал, что руки до локтя отбил, но глаза светились гордостью. А ну-ка! Когда еще доведется простому сержанту покрутить рукоятку дьявольского светоча?

К полудню примчался Давыдов, в одном мундире, из которого половину пуговиц унесло ветром. Лошадь едва не садилась на круп от усталости. Не спешиваясь, вскинул руку:

— Где этот сатанинский свет?

Наконец-то я мог с ним познакомиться. Выступил вперед. Он спрыгнул, подошел, потрогал кожух прибора, присев у генератора, провел пальцем по ручке.

— Так, значит, ты и есть наш второй батюшка Ломоносов? Ну-с… а как ты это провернул?

И засмеялся. Я начал было объяснять: катушка, движение, переменное напряжение, линза, и все такое прочее… Он слушал, лукаво щуря глаза.

— А если таких штуковин будет пять? Десять?

— Тогда у нас будет ночью светло как днем. Но… нужны материалы, хорошие стекла, медь, шестерни, мастера.

Он выпрямился, поправил шпагу.

— Добуду. Все добуду. Клянусь своей умершей бабушкой. К утру хошь три штуки? Получишь пять. Намедни хошь пять штук? Получишь десять. Только… — он понизил голос, — … ты уж не передай это в штаб. А то меня потом, понимаешь, под арест могут. Барклай, это тебе, братец, не Михайло Ларионыч.

Так и познакомились. Обнялись, пожали накрепко руки. Отныне Денис Васильевич станет не только нашим близким другом среди Ивана Ильича, Резвого и Платова, но и самым верным сподвижником Михаила Илларионовича. Как говорилось в моем собственном времени — нашего полку прибыло.

— Вот это дело, я понимаю! — вскочил в седло Денис Васильевич. — Теперь дадим Бонапарту под его толстый зад, холера его забери!

И помчался к своей кавалерии. А я остался, сжимая в кармане золотой кругляшок с надписью «1813».

Глава 3

Когда смущенный Мюрат доложил императору, что кавалерийские разъезды наткнулись на какой-то огонь русских, бьющий в глаза, ослепляя солдат, Наполеон не поверил:

— Невозможно смотреть?

— Нет, ваше величество.

— Никто никогда такого не видел?

— Нет, ваше величество.

— Не захватили ни одного отставшего солдата?

— Нет, ваше величество.

— Что ж это за демонский светоч такой? И как поступили разъезды?

— Бежали в панике, сир. После колдовского луча грянули русские пушки, и наших солдат в этом светоче разорвало на части. Говорят, было видно светлее, чем днем.

— Черт возьми! Да это какая-то армия привидений! Кто у них командует арьергардом?

— Генерал Пален.

— Молодец! За такой блестящий отход я дал бы ему орден Почетного Легиона.

Наполеону невольно вспомнилось то, что сегодня сказал Коленкур: «Мы, как корабль без компаса, застряли среди безбрежного океана».

Это верно. Вокруг ни пленных, ни перебежчиков, ни шпионов, ни населения: крестьяне уходят в леса. А тут еще этот непонятный демонский луч.

— Как ты говоришь, любезный Мюрат? Как этот свет бьет в глаза?

— Как тысячи свечей, сир. Ослепляет, заставляет прижиматься к земле, бежать в панике.

— Хм… — Наполеон в раздражении бросил треуголку на стол, где широкой скатертью лежала карта, подошел к пологу, отделявшему кабинет от помещения дежурных адъютантов:

— Вице-короля и принца Невшательского мне!

Он продолжал ходить по палатке, не обращая внимания на Мюрата, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Бертье прибежал тотчас же, вице-король приехал через несколько минут.

Вице-король неаполитанский Евгений Богарне, талантливый полководец, советовал остановиться, дать отдохнуть войскам, подтянуть обозы. Он передал императору такую же байку, что солдаты боятся какого-то колдовского луча русских, от которого слепнут глаза.

Наполеон видел сам, что армия терпит в трудном походе большие лишения, что надо очень много лошадей и из-за этого приходится бросать зарядные ящики и обозные фуры, но смотрел на все сквозь пальцы, ведь война есть война. А теперь появился какой-то новый непонятный луч, заставляющий солдат едва ли не визжать от страха.

Обвел взглядом генералов.

— Решено: воздвигнем здесь наши орлы! В тысяча восемьсот тринадцатом году нас увидят в Москве, а в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Петербурге. Война с Россией будет трехлетней войной! Я уже приказал казначеям чеканить монеты с датой тысяча восемьсот тринадцатого года.

Вынув шпагу из ножен, бросил ее на карту. Все расходились довольные: в императоре говорили разум, логика, говорил гений.

* * *

А у нас день выдался тихий, хоть и зловеще глухой. Лес, что обступал дорогу, казался настороженным. С тех пор как мы оставили Витебск, путь наш лежал все глубже к сердцу страны. Барклай шел размеренно, берег людей и лошадей, но каждая верста давалась с привкусом отступления. Почти каждый вечер я получал через Голицына короткие донесения от людей Платова о поджоге французских складов под Полоцком, о разорванных мостах на притоках Западной Двины. Это было наше тихое наступление в тылу врага, и я понимал, что именно такие удары, а не одно лишь прямое сражение, способны надломить дух французов. Плюс, конечно, мои разработки. Прожектор оказался настолько эффективным в смятении мюратовских разъездов, что о нем, по слухам, узнал сам Бонапарт.

Тем временем в сундуках, притороченных к телегам, покоились иные оружия, куда хитрее и коварнее «колдовского светоча». Несколько свитков с тщательно прорисованными чертежами ложных артиллерийских станков, с измененными углами, искаженными расчетами отдачи лежали вповалку с другими приборами. На первый взгляд все выглядело безупречно, и лишь тот, кто решится построить нечто подобное, поймет, что ядро из такой пушки полетит не туда, куда целился. Эти бумаги ждали часа, когда их передадут через Люцию французским инженерам. А я пока думал о другом. Прошлая ночь, когда наш прожектор вторично разорвал темноту над Двиной, показала мне его истинную силу. Если удастся собрать еще пять-шесть таких и снабдить их усиленными отражателями, мы сможем ослеплять не