ранним утром, на четвертый день после того, как последний курьер ушел от него к столу государя. Ивану Ильичу выделили кавалерийский корпус, полковник Резвой взял в управление полковые обозы, Михаилу Илларионовичу отвели командный шатер, а мы с Голицыным приступили к адъютантским обязанностям. Спали в общей палатке.

Когда я поднялся, солнце только поднималось над холмами, и вся долина, где стояли войска Барклая, была укутана в легкий туман. Сводки были тревожны. Вчерашний день, проведенный в штабе, дал мне понять: французы приблизились вплотную. Едва ли не на расстояние пушечного выстрела. Один из казаков, вернувшийся с передовой, утверждал, будто лично видел Наполеона в сером сюртуке, верхом, с подзорной трубой, на том самом пригорке, где теперь маячил их обсервационный пост.

— Он там, — уверенно говорил казак, — вон на той макушке. Весь день стоял, смотрел. Лошадь под ним в мыле. Уж если не сам, то двойник его точно.

В штабе Барклая царило смятение, хотя генерал держался снаружи спокойно. Он не доверял Кутузову, подозревая, что тот затеял что-то помимо прямых указаний из Петербурга. А уж ко мне относился с подчеркнутым безразличием, если не сказать почти холодно.

Да и флаг вам в руки, товарищ командующий. Мне это было только на руку.

Ускакавший вечером в разведку Голицын, прибыл ранним утром, пыльный, усталый. Шепнул, чтобы я вышел на пару слов.

— Сводки подтвердились. Французы в трех верстах. Авангарды уже цепляются с нашими. Но главная новость наш Платов. Он прислал гонца. Давыдов с ним, слыхал про такого? Вышли в обход. Ихняя цель дороги снабжения французов на линии от Вильны до Витебска.

Я сжал ему руку. Давыдов плюс Платов. Это было раньше, чем я намечал в своих дневниках. Значит, что? Значит, вся Отечественная война, как потом ее назовут потомки, начинается ранее срока. «Эффект бабочки» в действии. А не пора бы притормозить, мастер-станочник двадцатого века? Так и до глобальной ломки истории можно добраться. Сложи-ка два и два. Если события начали ускоряться на месяц вперед уже здесь, в девятнадцатом веке, то какой датой в моем двадцатом столетии, скажем, в космос полетит Гагарин? И полетит ли он первым, а не, скажем, Титов или Леонов? Это первая часть уравнения. Со второй частью еще сложнее. Закончится ли, к примеру, Великая Отечественная нашей победой? Пойдет ли Советский Союз по пути к коммунизму? Высадятся ли американцы на Луне? Состоится ли Олимпиада-80 в Москве? И так далее и прочее в этом роде…

Над этим стоило поразмыслить, а то так и до метафизики можно докатиться, взял я себе на заметку.

В тот же день в нашу палатку пришло письмо, как всегда, без подписи, зато рукой, которая была мне знакома. Люция.

«Мы передали схемы. Генрих восхищен. Он уверен, что вы идете на шаг впереди своей эпохи. Только не торопитесь открыто использовать ток свои изобретения. Пусть для всех пока это будет чудом, а не наукой. Австрийцы умеют ждать».

Под письмом лежал скруток, вроде как с пустыми листами. На ощупь плотный холст, будто из пергамента, но при нагревании появлялись схемы примитивного трансформатора, катушек, магнита, нечто похожее на ручной генератор. Все просто, но достаточно, чтобы дать слабое, зато постоянное свечение. Мне, как станочнику без навыков электрика, это было как раз кстати. Мои чертежи до сих пор шли как военные, а теперь стали научными. Молодец, милая Люция, сдержала слово.

В лагере Барклая уже ближе к вечеру произошел спор. Один из генералов требовал занять оборону и ждать удара. Другие хотели отступать к Смоленску. Я же предложил Кутузову отступить, но не назад, а вбок.

— Пусть француз думает, что мы дрогнули. Дайте ему поле. А потом, когда наступит, мы оставим для него сюрприз.

— Что за сюрприз, поручик? — осведомился кто-то из штабных с ехидцей, уловив смысл.

Я достал схему нового прожектора.

— Вот, извольте. Это называется направленный свет. Заметили? Луч, слепящий противника. И еще кое-что, — развернул я бумаги. — Вот чертеж нового лафета, легкого на подъем, удобного при сборке орудия.

Раздался громкий смех, но Кутузов кивнул слегка, одобряя мой план:

— Смоленск знает, к чему готовиться, а Петербург еще нет, но в скорости и град Петра узнает. Если понадобится, мы возьмем эти слепящие лучи на вооружение, господа. Когда француза ослепим этим устройством Довлатова, тогда и будем делать выводы. Действуй, Григорий Николаевич, — повернулся ко мне. — Иван Ильич как всегда возьмет на себя внедрение в войска, а с тебя, голубчик, вся техническая часть. Смастеришь столь дивный светоч, как у себя на столе в мастерской?

— Будет сделано, ваше высокопревосходительство.

— Вот и ладушки. А вас, господа офицеры, душевно прошу не чинить моему адъютанту препятствий. Напрасно смеетесь. Его рука уже многим солдатам спасла жизни, еще начиная от Измаила. По большей части вы здесь в штабе все молоды, и разве что побывали под Аустерлицем, а вот Григорий Николаевич со мной еще при Очакове был.

На том и решили. Препятствий не будет, чем смогут — помогут.

Меж тем в Могилеве начиналась другая интрига. Об этом узнал от знакомых курьеров Иван Ильич. Там Аракчеев с Зубовым обсуждали, как избавиться от избыточного влияния Кутузова. Якобы тот сговаривается с масонами. Или с австрийцами. Или с самим дьяволом, лишь бы ослушаться прямых указаний двора. Однако, они не знали, что на этот раз решать будет не двор, не приказ, не сановный совет. Все решит то, что зреет сейчас, в сумерках палаточного лагеря, где я сижу у светильника, питаемого крошечным колесом с медной катушкой.

Горит? Вроде горит. Слабо, но ведь это только начало. До открытий Фарадея еще сравнительно далеко, а я уже начал применять здесь, в июне 1812 года то, что позднее назовут электричеством. И мне уже все равно, когда именно Наполеон пойдет в наступление. Теперь мы успеем.

* * *

Спустя час Кутузов нанес визит в штабную палатку Барклая. Разговор между ними проходил в присутствии всего четырех человек. Мы с Голицыным стояли чуть поодаль, ближе к краю брезентовой стены, откуда был слышен и тон, и слова, а два его адъютанта находились у выхода.

— Господин генерал, — говорил Михаил Илларионович спокойно, почти вкрадчиво. — Вы просили подмогу. Я с божьей помощью прибыл. А теперь, вместо согласования позиций, вы молчите и смотрите на карту, как на кофейную гущу.

— Потому что я не понимаю, откуда вы берете уверенность, что он ударит именно завтра, —