только пехоту, но и артиллерию в момент прицеливания. Голицын уже подбирал умельцев из обозных, кто сумеет точить зеркала и паять латунные кольца.

Все это время Барклай держал курс на Смоленск, словно стремясь прикрыть его грудью. Войска отходили, оставляя за собою пустые деревни, пастбища, дворы и колодцы. Шли вглубь, на восток, прикрываясь дымом от подожженных складов и устроенных по приказу заслонов. В обозах тряслись люди, пушки, сундуки с чертежами, что ни в коем разе не могли достаться французам. Кутузов, нахохлившись в своем дорожном возке, молчал, словно в уме примерял карту к новым маневрам. Рядом с ним находился Голицын, унося куда-то вперед бумаги и донесения, а я, прислушиваясь к гулу и перестуку, шел рядом с батареей, где лежал мой прожектор.

Платов прислал курьера.

«Действую в тылу французов, — писал он, — поджигаем обозы, перехватываем гонцов. Но силы противника возрастают. Берегитесь удара с севера. Шпион донес о выдвижении польских частей».

Я передал письмо Кутузову.

— Вот и еще один узел на нашей веревке, — прочитав, выдохнул он тоскливо. — Не развяжем, так придется рубить с божьей помощью.

На совете было решено: Давыдов, только что прибывший к нам с отрядом, отправляется в глубокий рейд, а мы держим линию на Смоленск, но с крюком, уходя от прямого столкновения. Мне же поручили подготовить новые позиции для прожектора, на этот раз так, чтобы он мог бить светом вдоль реки, ослепляя переправляющегося врага.

Стоянки становились короче. Едва мы с Прохором успевали распрячь лошадей, как уже звали в обоз:

— Пожалуйте, барин, их мастеровые требуют чертежей.

И ведь идут, не ропщут: кузнецы, плотники, даже старые пушкари — все хотят, чтобы светоч наш, как они теперь величают прожектор, ослеплял француза даже днем. Линзы шлифуются на скорую руку, отражатели берутся из отполированной до блеска меди. Поговаривали, что в штабе Наполеона бродит слух о некоем русском инженере, что сжег их умы светом. И будто за мою голову уже обещаны награды, какие не всякий генерал мог получить.

Барклай еще держал знамя главнокомандующего, но отводил армию на запад, к Литве, прикрывая фланг. Кутузов же, на правах «усиленной руки», получил отдельный корпус и свободу действовать так, как подсказывает опыт, а не бумажные указания. Но чем дальше мы уходили, тем отчетливее я понимал, что этот негласный разлад между двумя военачальниками не просто маневр, а игра в высших кругах. Аракчеев и Зубов тянули в разные стороны, словно хотели разорвать не только командование, но и саму нашу армию.

Мы отступали и отступали.

С вечера 28 июня стояла такая тишина, что казалось, в лесах и оврагах притаился кто-то большой, непонятный для солдат, дожидаясь, когда они уснут. Мгла спустилась на лагерь, и костры, разожженные вдоль обозов, горели вяло. Лес дышал сыростью, трава под ногами липла к сапогам, а воздух был густ, как варенье. Я тоскливо вспоминал, как такое варенье закатывала в банки моя милая женушка, еще там, в том мире, который я так нелепо покинул.

Эх…

Впрочем, это из области философии. Тут назревало другое…

За несколько дней до этого мы с мастеровыми успели собрать все пять прожекторов. Деревянные корпуса, были обтянуты тонким листом латуни, с вогнутыми отражателями, и отполированы до ослепительного блеска. Лампы внутри кормились не чудесами, как полагали солдаты, а моим нехитрым «катушечным» изобретением, что-то типа вращаемого вручную генератора. Грубый собранный трансформатор питал нити накала, раскаляя их добела. Свет, хоть и желтоватый, но пробивал тьму на сотни шагов. Это выглядело уже помощнее первого прототипа.

К прожекторам я пристроил свое новое детище в виде орудия малого калибра, но с тройным зарядом и раздельным воспламенением. Задумано было так: первый выстрел — свет прожектора бьет в глаза, враг ослеплен; второй выстрел — картечь веером; третий… а третий уже повторное ослепление и добивающий залп. БА-ААХ! — и враг корчится в панике.

— Господин инженер, — Голицын присел у моей тележки с генератором, — мюратовские разъезды, по слухам, в двух верстах. Ловят наши обозы, подбираются ближе.

— Тем более, князь, — отвечаю, — сегодня ночью они снова получат урок физики. Все им неймется. Уже ведь сталкивались с колдовским светочем, как они называют наши лучи. Пусть опять попугаются.

Артиллерийские расчеты выдвинулись в сторону заболоченной низины, что тянулась у старой дороги. Там, по донесению казаков Платова, кружили французские конные разъезды. С Кутузовым условились, как только прожекторы включат, то вся наша застава открывает огонь, а казаки с флангов бьют в тыл.

В полночь над болотом повис густой пар, будто сама природа решила помочь. Я дал знак мастеровым. Генератор заурчал, колеса скрипнули, и первый прожектор разорвал ночь ослепительным лучом. Он резанул по туману, и там, в серой взвеси, вдруг блеснули конские глаза, сбруя, медные кивера. Французы не ожидали.

— Каналья… — послышались испуганные крики.

— Второй луч! Быстро! — крикнул я.

Еще два прожектора вспыхнули. Лошади в панике всхрапнули, воины прикрыли лица руками.

— Огонь «зубрами»!

БА-ААХ! — грохот залпа разнесся, картечь хлестнула по воде и камышу. Крики, ржание, визг металла о металл. Казаки Платова, как черные тени, ударили с боков. Французский строй треснул, попятился, и уже через несколько минут отступление мюратовых разъездов превратилось в бегство. Стычка прекратилась, так и не начавшись.

Кутузов подъехал после того, как мы собрали прожекторы и укрыли генератор в телеге. Лицо его было задумчиво-довольным.

— Скажу тебе, Григорий Николаевич, — проговорил он негромко, — не зря я терпел твои выдумки. Сегодня мы бились не числом, а умением твоим и божьей помощью. Душевно прошу, мил-соколик, только не направляй свой чудо-свет мне в зрячий глаз. Не хочу, понимаешь ли, голубчик, ослепнуть вконец.

И засмеялся. Внутри у меня кипело радостное утомление: мы смогли, мы их развернули!

Но радость продлилась недолго…

Уже под Смоленском, к Кутузову прибыл гонец из Петербурга. Лаконичный приказ, скрепленный подписью, четко резанул по нашим планам:

«Генерал-от-инфантерии Кутузов с корпусом отзывается к столице для принятия командования обороною Санкт-Петербурга…»

Я сразу увидел, как Кутузов сжал губы. Он понимал, чьих рук это дело. За строками приказа торчали длинные пальцы Аракчеева и его тихого сообщника Зубова.

— Что ж, Иван Ильич, — обратился он к другу, — выходит, снова будем оборонять каменные стены, а не поля. Уж который раз, помилуй бог, меня возвертают обратно.

— Вы ведь уже были при обороне столицы, ваше сиятельство, — подсластил пилюлю Голицын.

— Был да сплыл, мил-братец. Опять корпус оставлять Багратиону,