— Говорят, уже к концу недели француз может быть у Бородина…

— Если так, то, храни ее бог, Москва не успеет.

Глава 4

Второй день к петербургским заставам прибывали кареты, коляски, тарантасы, дрожки, брички, в которых ехало в столицу уездное дворянство. Караульные на заставе сначала думали, что это псковские помещики бегут от неприятеля, но все были без жен и детей, без дворни и пожитков. Оказывается, это съезжались на чрезвычайное собрание по поводу организации народного ополчения.

Утром в доме Ильи Андреевича Безбородко на Фонтанке открылось собрание. Кутузов слыхал, что многие дворяне хотят, чтобы он возглавил Петербургское ополчение. Да и сидеть опять без дела в то время, как Наполеон стремительным броском рвется к Москве, было тяжело. После передачи петербургских дел князю Мещерскому, он хотел тотчас выехать туда, во вторую столицу.

— Лучше не езди, Мишенька, пусть решают без тебя всякие там аракчеевы, — советовала Екатерина Ильинична.

— Конечно, поеду, милая Катенька, я ведь не какой-нибудь отставной козы барабанщик. Я ведь еще числюсь на государевой службе! — шутил Михаил Илларионович.

По его просьбе полковник Резвой и капитан Кайсаров отправились первым заходом к Москве. Оба присутствовали на заседаниях и перед отбытием рассказали, что происходило в доме Безбородко.

— Когда приступили к выбору начальника Санкт-Петербургского ополчения, то со всех сторон залы послышались голоса: «Кутузова, Кутузова!» — с долей иронии поделился Резвой. — Пусть они застанут вас за картой в кабинете.

— Так только на гравюрах изображают полководцев, мил мой соколик. Еще пушки по бокам… — усмехнулся Кутузов. — Я просто буду собираться в дорогу вскорости за вами. Грише поручим мои сборы, а Иван Ильич с божьей помощью отпишется государю. Авось даст позволение ехать к Москве. Бонапартий-то идет на нее, родимую матушку.

Через день в Петербурге узнали: московское дворянство тоже избрало Кутузова начальником ополчения.

— Ну, вот, Павел Андреевич, — прощался с Резвым фельдмаршал. — Вишь, мил-друг, как все обернулось? Ты поезжай с Кайсаровым, а я завтреча же оглашу свое отбытие вслед за тобой. Потому как Москва хочет, то не можно ей отказывать. А тут с божьей помощью и сам князь Мещерский справиться.

4 июля в Петербург вернулся император Александр. Вечером полицейские офицеры ходили по домам, приказывали вывесить флаги и устроить иллюминацию. Петербуржцы недоумевали:

— Что случилось?

— Неужто победа? — голосила молочница.

— Дура. Государь-батюшка прибыл из армии.

— А-а-а… — вырывалось разочарованно.

Город расцветился огнями, но от этого ни у кого на душе не сделалось светлее. Положение Петербурга оставалось очень ненадежным. Пруссаки из корпуса маршала Макдональда заняли Митаву, маршал Удино шел из Полоцка на Псков. Все части французов преодолели стремительным броском то расстояние, на которое потребовалось бы пара недель. Я записал этот факт в своем дневнике. Скачок за скачком, альтернативный виток истории продолжал ломать хронологию.

Императорская фамилия предполагала выехать в Казань, когда французы дойдут до Нарвы. Вдовствующая императрица Мария Федоровна очень боялась оставаться в столице: она не любила Наполеона и знала, что ему это известно.

С прибытием Александра на улицах стало меньше красивых карет и колясок, зато много было телег, кибиток, повозок. Иван Ильич сказал, что некоторые московские семьи переехали в Петербург.

И в эти особенно тревожные дни пришла неожиданная и радостная весть. Ее принес как всегда наш юный неунывающий второй адъютант, князь Голицын:

— Ваше сиятельство, генерал Витгенштейн разбил у Клястиц войска маршала Удино и некоторые его части отошли к Полоцку.

— Вот те на! — оторопел хозяин. — Знаменитые генералы отступают, а неизвестный бьет французского маршала! Барклай, Багратион, Беннигсен ничего не могут поделать, а этот, помилуй бог, Витгенштейн побил. Спас Петрополь!

— И тоже не русский, — заметил Иван Ильич, — фамилия-то как произносится: Витгенштейн.

— Не всякая блоха плоха. Не всякий немец враг, мил мой голубчик. А сколько у него войск-то было?

— Двадцать пять тысяч, — у Голицына на все находился ответ. — А Удино бросил супротив тридцать.

— И проиграл. Молодец, этот немец, помилуй бог, молодец!

Петербург повеселел.

В честь победы Витгенштейна 5 июля над Невой прогремел пушечный салют.

А 6-го пришла самая радостная весть: наконец 1-я и 2-я армии соединились в Смоленске.

«Насилу вырвался из ада. Дураки меня выпустили», — писал Багратион Михаилу Илларионовичу.

— Как хотите, батеньки, а соединение наших армий есть первое поражение Бонапартия. Он не смог разбить их по частям.

Но все-таки основные силы шли напролом к Москве по калужской дороге. Французы за пять дней оставили позади себя столько верст, что и за две недели не смогли бы пройти, если бы не рвение Наполеона. А я мысленно добавил себе: и если бы не скачок альтернативной ветки истории.

Горничная Маринка, пользуясь своим особым положением барыниной наперсницы, рассказывала все, что слышала на улице, в лавчонке, в Летнем саду, на набережных:

— Все-все говорят! Разве, говорят, Кутузову питерскими мужланами командовать? Ему лейб-гвардией! Ему всей кавалерией и фантерией и антилерией, всей армией! Чего он здеся, бедненькой, сидит? А давеча у Нового арсенала мужики судили, аки лучше Михайлы Ларивоныча полководца нет! Он во как побил турка! Разрази меня Параскева Пятница! Да вот и гагаринская Нюшка слыхала. Судачат, хошь у Кутузова и один глаз, да видит он дальнее, чем все твоя немчура.

Как по мне, то и тут, так сказать, задним паровозом, в эти дни перед отъездом в Москву, Михаила Илларионовича наконец возвели царским указом в княжеское достоинство с титулом «светлости».

— Твои дела идут в гору, Мишенька, — говорила теперь ему Екатерина Ильинична.

Царь назначил его командовать Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии.

— Вот видишь, Катенька, чем я не Чичагов? Уже и флотом командую, право слово, — смеялся Кутузов. Потом сразу серьезно. — Однако же, надо и в Московию собираться. Гришенька, голубчик!

— Я здесь.

— Посетим завтра собрание и с божьей волей простимся, оставив князю Мещерскому все дела питербуржские. Направим свои стопы вслед за Резвым.

На том и решили.

* * *

На следующее утро Петербург будто стал тише. Даже звон колоколов, казалось, звучал глуше, а на Неве, несмотря на ясный день, стоял тяжелый, неподвижный воздух. Я шел в штаб по мостовой, колеса редких экипажей медленно шуршали по песку, наспех засыпанному после ночного дождя. У ворот встретил Голицын, по-военному хмурый, с заломленной назад шляпой.