В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

— Уже у Вязьмы, — сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. — Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше — та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

* * *

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.

— Господа, — сказал Кутузов, едва слезая с лошади, — отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.

Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.

— По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, — продолжил Кутузов. — Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… — он повернулся ко мне: — Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?

— Будут, ваша светлость!

— Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? — повернулся к офицером младшего звена.

— Всенепременно, ваша светлость! — гаркнули те вразнобой.

Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.

* * *

Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе — из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны — еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…

Меж тем Кутузов проехал вдоль будущей позиции, указывая саперам, где рыть рвы, а мне — где расположить новейшие орудия. Лафеты нового образца, что мы собрали еще весной, позволяли развернуть пушку на сорок пять градусов всего за несколько секунд. Офицеры, привыкшие к тяжелым, неповоротливым станинам, смотрели на это как на колдовской фокус.

Иван Ильич велел артиллеристам установить три орудия с ускоренным зарядным механизмом в центре, прикрыв их земляными валами и рогатками. Секрет был прост: заранее подготовленные картузные заряды и особая подача ядра с кормы лафета, давали оглушительный залп. Мы пробовали это еще в учебных стрельбах — темп выстрелов удваивался. На флангах ставили батареи помельче, но с новым приемом навесного огня, когда ядра летели по крутой дуге, падая на головы, а не катясь по земле, как обычно. Это требовало опыта, но и поражало противника, привыкшего к прямой стрельбе.

В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.

К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:

— Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.

Мне стало приятно.

Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил