— Понятно, — прошипел я.

— Не слышу!

— Понятно! — гаркнул я, чувствуя, как по щекам разливается гневный румянец.

— Вот теперь понятно. Задание знаешь?

— Десять кругов вокруг поместья, потом полоса…

— Молчать! Задание знаю я! Твоя задача — бежать, когда я скажу «бежать», и ползти, когда я скажу «ползти». Всё остальное — мои проблемы. На старт! Марш!

Он не стал ничего объяснять про темп, про дыхание. Просто указал пальцем в сторону начала гигантской, как я теперь видел, просеки, которая уходила вглубь парка, огибая всё поместье.

Я вздохнул, послал мысленное проклятие всем Зотовым, начиная с основателя рода, и рванул с места. Ноги отозвались немой, но выразительной болью. Легкие, ещё не отошедшие от вчерашнего стресса, загорелись после первых же ста метров. Сердце принялось колотиться где-то в горле.

Первый круг был относительно терпимым. Я бежал, ругаясь про себя на бабушку, на Феню, на этот прекрасный мир, на горского князя Махмуда (особенно на него), на конструкторов поездов, на судьбу-злодейку. Бежал и думал: «Десять кругов… Она с ума сошла… Это же километров двадцать, если не больше…»

Феня бежал рядом. Бесшумно, легко, дыша ровно. Он не подгонял меня, не кричал. Просто был. И его молчаливое присутствие казалось хуже любых криков.

На втором круге началось. Тело, которое «дура», наконец осознало масштаб происходящего и взбунтовалось. Ноги стали ватными, в боку закололо так, будто туда воткнули раскалённую кочергу. Пот залил глаза.

— Эй, Феня… — задыхаясь, выдавил я. — А передохнуть…

— За разговоры — дополнительный круг, — отчеканил прапорщик, не сбавляя шага.

Я застонал, но заткнулся. Мысли теперь были просты и лаконичны: «Б… бабушка… стар… сука… умру… ей же хуже… будет некому… передать… её… страшные… гены…»

Третий круг. Мир сузился до тропинки перед моими глазами, до хрипа в собственной груди и до фигуры Фени, маячившего сбоку. Я уже не ругался. Я молился. Всем богам, включая древнегреческих и тех, что, возможно, покровительствовали бегунам-самоубийцам.

Четвертый, затем пятый круг. Это был предел. Я бежал, вернее, нелепо шлёпал ногами по земле, почти падая на каждом шагу. В ушах шумело, в глазах темнело.

«Сдохну, — подумал я с чистой, почти философской ясностью. — Прямо здесь. Остановится сердце. И пусть потом эта старая карга объясняет отцу, почему её внук, прошедший через крушение поезда и магическую инициацию, отдал концы на утренней пробежке».

— Не заваливайся! Ровнее дыши! — вдруг рявкнул Феня прямо у меня над ухом. — Ты же не баба на сенокосе! Дыши, Салабон!

Его окрик, как ни странно, меня встряхнул. Я попытался выровнять дыхание, сделать его глубже. И… о чудо! Стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы не рухнуть.

Шестой, седьмой, восьмой, девятый круги слились в один сплошной болевой кошмар. Но я бежал. Скрипя зубами, сплёвывая солёную слюну, но бежал.

Где-то на девятом круге случилось странное: тело, окончательно осознав, что его не пожалеют, сдалось. Боль никуда не делась, но она стала фоновой, как шум в ушах. Появилось какое-то второе, механическое дыхание. Я перестал думать. Перестал воспринимать окружающее. Просто бежал.

Десятый круг. Феня, который всё это время был моей безжалостным тенью, наконец сказал:

— Стоп.

Я остановился так резко, что едва не грохнулся лицом в грязь. Упираясь руками в колени, хрипел, как умирающий паровоз, и смотрел на землю, на которую с меня капал пот, образуя маленькие тёмные пятна.

— Ну что, Салабон, размялся? — спросил Феня. В его голосе, кажется, прозвучала едва уловимая нота… одобрения? Да нет, показалось.

— Убейте… меня… — сквозь хрипы выдавил я.

Он на секунду задумался, потом с сожалением покачал головой:

— Такого приказа не было. Теперь полоса препятствий. Вон там.

Он махнул рукой в сторону открытой калитки. То, что я увидел, заставило меня забыть о боли в ногах.

Какой дурак назвал ЭТО полосой⁈ Наверное, тот же самый, что собрал в одном месте все самые дурацкие и унизительные снаряды, которые только могли придумать злые гении военной подготовки.

Грязная, наполненная мутной водой канава. Забор из гнилых досок с колючей проволокой наверху (на безопасной высоте, но выглядело угрожающе). Стена с намёком на верёвочную сеть. Участок с покрышками, похожими на археологическую находку. И что-то вроде бревна, которое нужно было пройти, балансируя.

— Это… самая слабая? — прошептал я.

— Для Зотовых — слабая, — невозмутимо ответил Феня. — Для салабонов — в самый раз. Начинаем с канавы. Ползком, по-пластунски. Марш!

Я на подгибающихся ногах подошёл к краю канавы. Вода в ней была цвета густой болотной жижи и пахла так, будто там несколько лет хоронили несвежую рыбу. Я жалобно посмотрел на Феню. Он бесстрастно смотрел на меня. В его глазах читалось: «Ныряй, красавец».

Со вздохом, в котором отразилось всё моё потерянное достоинство, я плюхнулся в грязь и пополз. Холодная, вонючая жижа мгновенно залилась за воротник, в уши, в нос. Я полз, отчаянно работая локтями и коленями, периодически выплёвывая гадость и мысленно посылая бабушку в самые тёмные уголки преисподней.

«Вот тебе, княгиня, твой внук ползёт по дерьму! Довольна⁈»

Выбравшись на другую сторону, я представлял собой зрелище, достойное кисти художника, специализирующегося на страданиях. С меня медленно стекала грязная жижа, в волосах путались какие-то травинки и, боюсь, пиявки.

— Медленно, Салабон, очень медленно! — прокомментировал Феня. — Дальше. Забор.

Забор. Эти гнилые доски смотрели на меня с немым вызовом. Я разбежался, оттолкнулся, ухватился за верхнюю доску… И она с треском подломилась у меня в руках! Я шлёпнулся обратно в грязь, больно ударившись спиной.

— Дерево любит ласку, Салабон, а не грубую силу! — проинструктировал Феня. — Ищи крепкое место!

Я, скрипя зубами, нашёл другое место, зацепился, перевалился через забор, задев штаниной проволоку с характерным звуком рвущейся ткани. Теперь я щеголял в штанах с модным разрезом от колена до щиколотки.

Стена с сеткой. Я карабкался, как пьяная обезьяна, сетка била меня по лицу, путалась под ногами.

Покрышки. Мои ноги путались в них, я спотыкался, падал, поднимался, ругаясь уже не про себя, а вслух, на весь лес: «Да что же это за… мать вашу!.. кто так строит… я вас всех…»

Бревно. Я встал на него, сделал два шага и, конечно же, съехал, шлёпнувшись в очередную лужу. Феня, наблюдавший за этим цирком, даже не шелохнулся.

— Сосредоточься, Салабон! Центр тяжести! Поймай баланс!

Я встал, отряхиваясь (бесполезное занятие), и снова полез на бревно. На этот раз прошёл, размахивая руками, как заправский канатоходец после бутылки водки. Спустился.

Задание было выполнено.

Весь в грязи, в потёках пота, с разорванной штаниной, я стоял и дышал, как загнанная лошадь,