с вершины утесов. Вдали проплывает паром. Из отлива, на полной ширине залива, прямо на севере, выныривают чёрные головы — скалы или тюлени? Это могло бы походить на счастье.

Ты, конечно же, в это веришь.

— Я люблю тебя, Элиза.

Ты целуешь меня. Ты принимаешь мое молчание за приглашение продолжить.

— Мне хорошо с тобой, Элиза. Это самый прекрасный день в моей жизни. Здесь. И сейчас. Мне не хочется возвращаться к родителям, чтобы отпраздновать будущий отказ от плана Жюппе, попивая шампанское и обсуждая последствия для предстоящих выборов. Мне не хочется такой жизни. Я больше не выношу всего этого лицемерия.

Ты снова целуешь меня. Ты принимаешь мое смущение за подтверждение того, что ты думаешь о том же.

— С тобой всё так просто, Элиза. С тобой всё так искренне.

В этот момент в моём кармане звонит телефон. Сообщение. Я знаю, кто его прислал.

Твой отец.

С начала выходных он оставил мне уже больше десятка таких сообщений. Все они недвусмысленны, словно игра в соблазнение возбуждает его ещё сильнее в присутствии его жены и сына. Я ничего не удаляю, всё сохраняю.

— Ты не отвечаешь?

— Нет. Это неважно, ведь это не ты мне звонишь.

Мой комплимент пополняет список мелких удовольствий, связанных с обратным законом Мерфи.

Мой бедный Антуан… Что останется через несколько часов от твоего ожерелья из мелких радостей? Разорванная цепочка? Десятки жемчужин, которые катятся и падают в пустоту?

Я вздрагиваю.

— Пойдем домой? Мне немного холодно.

Если бы ты только знал, какой лед сковывает меня изнутри.

Я — всего лишь глыба льда.

Без единого чувства. Острая, как алмаз.

* * *

Я больше не дрожу. Твой отец, словно все угадав, разжег большой огонь в камине. Можно было бы подумать, что мы настоящая семья. Просторная гостиная, открытая кухня, открытые балки, уютный салон, удобные кресла, старинные переплёты, выстроенные в ряд на книжных шкафах, покрывающих стены, нормандский шкаф, открывающийся на полки с виски, - Бенедиктином» и многолетним кальвадосом. Хотя в семье Видам предпочитают отмечать вечер шампанским.

Роза-Анна ставит на стол «мендианты. - Она готовила их весь день с раздражающей медлительностью. Каждую из своих задач — накрывать на стол, убирать со стола, садиться, вставать, мыть посуду, убирать — она выполняет с одинаковой трепетной скрупулезностью.

Твой отец подходит ко мне.

— Налить тебе ещё бокал, Элиза?

— Почему бы и нет!

Я уже выпила четвертый. По крайней мере, на вид. Мне удалось вылить один в раковину. Следующий я сбегаю в туалет. Это не избавит меня от головокружения, но будет не так сильно, как подумает Ришар Видам.

Твой отец наполняет мой бокал.

А ты не пьешь.

— Правда, Антуан, даже глоток? — настаивает твой отец. Чтобы выпить за победу?

Я была уверена, что твой отец будет тебя дразнить. Это часть его плана. Всё заранее обдумано. Каждое движение, каждый бокал, который он мне наливает, каждое сообщение, которое он оставляет мне, как только выходит из комнаты.

Вы сегодня особенно красивы. Антуан — настоящий везунчик.

Я не хочу его разочаровать. Алкоголь, тепло камирна… Сначала я бросила свой свитер на одно из кресел, а потом размотала шарф, словно длинную шкуру мертвой змеи, чтобы освободить шею.

— Могу я снять и туфли?

— Устраивайтесь поудобнее, Элиза, пожалуйста.

Я кончиками пальцев ног играю с ворсом ковра. Серые балетки, прямая юбка цвета слоновой кости, лиловая блузка с глубоким вырезом. Мы играем в комедию, Антуан, а ты ничего не видишь, ослеплённый любовью и своими убеждениями. Я завидую твоей наивности!

— Какая победа? — отвечаешь ты.

Ты с головой попадаешь в расставленную ловушку.

Роза-Анна уже поняла, что всё пойдёт наперекосяк. Она осторожно собирает несколько крошек «мендиантов, - разбросанных по столу, держит их в ладони, словно это золотые блестки, бросает их в мусорное ведро и объявляет, что пойдет спать.

Твой отец открывает барный шкаф, наливает себе бокал «Бенедиктина 1888, - а затем небрежно опирается на спинку кресла, чтобы ответить тебе.

— Самая последняя из побед. Наслаждайся, сынок, наслаждайся. Все реформы Жюппе рано или поздно будут приняты. Но одно можно сказать наверняка: больше ни одно правительство не уступит перед демонстрантами.

— Решает не правительство, а улица!

Твой отец одним глотком опустошает бокал и улыбается.

— Ты слишком молод, чтобы это понять. Эта застрявшая Франция — лебединая песня мира, которого больше не существует. Завтра мы навсегда перейдем к либерализму и индивидуализму.

Твой отец достает свой мобильный телефон — тот самый, с помощью которого он тайно общается со мной, — и поочередно смотрит на нас обоих. Последняя провокация.

— Именно из-за этого, — продолжает он, показывая на аппарат, который держит в руке. Цифровая революция. Конец коллективной борьбы и идеалов. Добро пожаловать в мир сетей.

Конечно, ты не согласен! Конечно, ты цепляешься за свои убеждения, а твой отец боится будущего и цепляется за прошлое. Мир завтрашнего дня ещё предстоит изобрести. Конечно, самодовольная улыбка твоего отца приводит тебя в ярость. Пусть он уступит место, пусть уступит дорогу.

Я ничего не говорю, просто слушаю, как те дети, которым не следует вмешиваться в разговоры взрослых. Я сижу напротив камина. Мне кажется, что мои чулки растают, а вместе с ними и ноги. Я опустошаю очередной бокал — пятый. У меня отскакивает ещё одна пуговица на блузке, и твой отец сразу же это заметил.

Но не ты.

Тон продолжает повышаться. Твой отец умеет подбирать нужные слова, чтобы вывести тебя из себя, словно ноты на фортепиано. Прагматизм, консенсус, принцип реальности, политика маленьких шагов, союзы по обстоятельствам…

С каждой новой нотой ты выглядишь всё более возмущённым. Он бичует твоё сердце, твою плоть.

В конце концов ты отказываешься от спора.

— Ты действительно слишком тупой, папа. Иди сюда, Элиза. Пойдём спать.

— Иду.

37

Видам

Вот мы и остались вдвоём, Ричард.

Ты снова пьёшь, я снова пью, по крайней мере, на вид. Ты считал, сколько стаканов ты мне налил? Шесть? Семь?

— Могу я тебе кое-что показать, Элиза?

Что угодно, Ричард… Я иду босиком, по привычке хватаю сумку. Ты принимаешь это за невинный жест. Ты не знаешь, что в ней. Диктофон, который записывает всё, и самая маленькая из всех моделей видеокамер, чуть толще карманной книги.

С бокалом в руке ты открываешь дверь в комнату, примыкающую к гостиной.

— Сюда, кроме меня,