— А вы видели на этих фотографиях ту чёрную «Вольво»?

— Вы мне не ответили, Офелия, почему не показали мне этот снимок раньше?

— Вы тоже мне не ответили.

Разговор глухих. Что-то здесь не так. Я сразу это почувствовал, когда ты взглянула на фотографию.

— Тогда я тебе отвечу, Офелия. И даже сам задам вопросы и дам на них ответы. Ты не показала мне этот снимок раньше, потому что хотела сама вершить правосудие, в своём маленьком, разбитом мозгу. Возможно, я в этом виноват, с этими мыслями, которые я вам вбил в голову. Вы убедили себя, что эта «Вольво» принадлежала Ришару Видаме, опекуну, который курировал дело ваших родителей. И что именно он — тот безрассудный водитель. Вы хотели навестить его под предлогом ограбления. Один из ваших сообщников, парень вашего возраста, погиб. Вы действительно думали, что я не сопоставлю факты? Почему вы сразу не рассказали всё полиции?

Я выхожу из себя.

— Потому что вы бы мне не поверили!

— Это правда, вы правы. Но это ничего не оправдывает.

— Оправдывает!

Я показываю вторую фотографию — снимок Нины, сделанный в подвале Мон-Фортина. Увеличиваю номерной знак.

5265 JD 76.

Добавляю:

— Эта фотография сделана у Видама. Это доказательство того, что он был там в тот вечер. С тех пор он избавился от этой машины. Но доказательство налицо!

Ты не выглядишь особенно удивлённым. А зря. Что-то здесь не так. Ты просто ставишь пиво и снова спрашиваешь:

— Повторю свой вопрос, Офелия, почему ты не показала эту фотографию мне или какому-нибудь другому полицейскому раньше?

Сама ли я это знаю?

— Потому что мне было тринадцать лет. Потому что никто бы меня не воспринял всерьёз. Потому что я только что организовала ограбление, которое закончилось смертельной погоней. Потому что я думала, что моя жизнь испорчена. Потому что я хотела, чтобы обо мне забыли, чтобы стать сильнее, укрепить свою защиту, подготовиться к атаке…

Ты смотришь на меня, как на сумасшедшую. У тебя спокойный голос медбрата, который вот-вот наденет на меня смирительную рубашку.

— Или просто вы не показали эту фотографию, потому что в глубине души, в самой глубине души вы ни на секунду не верите в свой неправдоподобный сценарий. В это нелепое совпадение. Ришар Видам, человек, которого вы ненавидите, как по случайности, оказался тем самым лихачом?

— Этот номерной знак… он тот же самый.

— Вы знаете, кто такой Ришар Видам?

Во что вы играете, лейтенант? Вы даже не ждете, пока я отвечу.

— Ришар Видам — избранный представитель Республики. Награжден Национальным орденом «За заслуги. - Политик, имеющий большой вес в регионе. Так что послушайте мой совет, Офелия, оставьте его в покое! Не навлекайте на себя неприятности, вступая с ним в конфликт. Это дело произошло более десяти лет назад. Мне очень жаль. Я бесконечно сожалею, что заговорил об этой третьей версии. Это было глупо. Но хорошо запомните: Ришар Видам не мог убить вашу маму. Он не имеет к этому никакого отношения.

Ты отводишь взгляд, и я уверена, что ты что-то от меня скрываешь. Что ты боишься. На тебя давили последние шесть лет? Тебя отчитывали? Тебя официально просили забыть об этой третьей версии, особенно если она оправдывает бедного алкоголика-докера, моего отца, и обвиняет влиятельного человека, который, наверное, обедает за одним столом с начальником полиции?

— Как вы можете быть в этом уверены?

Это твой последний шанс, лейтенант. Твой последний шанс избежать трагедии. Шесть лет назад это была всего лишь разведывательная операция. А не месть.

Ты допиваешь пиво.

— Даю вам слово.

Извините, лейтенант, этого мне недостаточно.

36

Антуан

Вилла семьи Видам, возвышающаяся на вершине ущелья Буа-де-Сиз, открывает один из самых прекрасных видов на побережье между Нормандией и Пикардией. Контраст между отвесными утесами на переднем плане и бесконечной равниной залива Соммы на заднем плане поразителен. Ты объяснял мне, Антуан, что именно здесь, в Оле, где нормандские утесы заканчиваются, разорванные устьем реки. Под нашими ногами исчезает последний дикий берег, уступая место на севере болотам и пляжам.

— Элиза, не подходи слишком близко.

— Не волнуйся.

Нет, ты волнуешься. Ты удерживаешь меня кончиками пальцев, обнимаешь. Ты выглядишь счастливым, Антуан. Полностью удовлетворённым. Ты похож на маленького мальчика, примирившегося с любовью, со своей семьёй, с жизнью, со всем миром. Ты, наверное, думаешь, что существует закон Мерфи — закон череды неприятностей, — но есть и обратный закон: закон хороших новостей, которые приходят целым букетом и наполняют жизнь ароматом.

Жюппе начинает отступать. Возможно, улица одержит победу. Ты празднуешь эту борьбу у себя дома, с девушкой, которую любишь и которую твой отец согласился пригласить. А ведь всего неделю назад вы уже не могли разговаривать друг с другом.

Солнце исчезает в море, прямо перед нами, только для нас, словно у твоего отца тоже были средства, чтобы сделать этот закат частным. Последние лучи озаряют одним и тем же огнем залив Соммы и утесы. Ты дрожишь перед такой красотой, вся твоя жизнь кажется выровненной по этой золотой линии побережья. Тем не менее ты заставляешь меня отступить на несколько шагов, отойти от обрыва. Утес возвышается над пляжем почти на восемьдесят метров. Мне нравится это ощущение головокружения так же, как ты его ненавидишь. Мы стоим на бетонной плите, почти полностью покрытой травой. Я поворачиваюсь к тебе.

— Этот бункер построили пятьдесят лет назад. Он ещё продержится несколько мгновений.

— А может, и нет… Будь осторожен.

Твой взгляд охватывает усаженный деревьями сад, выходящий прямо на утес, и, в тридцати метрах от него, семейную виллу. Небольшое чудо приморской архитектуры — барочное смешение эркеров и башенок, кирпича и кремня, башенок и балок. Ты по-прежнему держишь меня за руку, боясь, что я наклонюсь чуть сильнее над пустотой.

— Когда мне было шесть лет, — объясняешь ты мне, — наш сад был в два раза больше. Утес отступает почти на метр каждый год. Наш дом обрушится в море ещё до того, как я стану дедушкой!

Солнце скрылось за линией горизонта. Мне вдруг кажется, что температура упала на несколько градусов.

— Пойдём домой?

— Ты уверена?

Ты обнимаешь меня, чтобы заглушить все мурашки, которые бегут по моей коже.

— Твои родители нас ждут.

— Разве здесь не лучше?

Влюблённые чайки забавляются, бросаясь