приветствие, когда мы пересекаемся у входа в мой дом. У него есть другие дела, я понимаю.

Но вернёмся к этой фотографии. Что на ней видно? Машина, Volvo 244 Black Star, и отлично различимый номерной знак. 5265 JD 76.

Идентичный номеру Ришара Видама. Та же марка, тот же номер. От этой машины, как ты мне написала в последнем письме, Ришар Видам избавился.

У нас нет доказательств и по этому поводу.

Что у нас осталось?

Гипотезы?

Я знаю, о чём ты думаешь, Офелия. В тот вечер твоя мама умоляла Видама вернуться, она чувствовала, что ей угрожает опасность. Она оставила ему несколько сообщений на автоответчике. А что, если бы он их прослушал? А что, если бы он вернулся?

И что дальше, Офелия, какова твоя версия? Он едет слишком быстро по объездной дороге, не замечает, как твоя мама прыгает с пешеходного моста, и сбивает её. Затем он сбегает, как самый презренный из безрассудных водителей. Это та история, ты выдумываешь в своей голове? Потому что профессиональной халатности Видама тебе недостаточно, того, что он не услышал крики о помощи твоей матери, — этого мало. Он должен быть ещё и убийцей! Лучше пусть это будет он, чем твой отец, не так ли?

Я понимаю твою ненависть к Ришару Видаму, Офелия, ей же нужно на кого-то выплеснуться. Но заслуживает ли он того, чтобы ты из-за него портила себе жизнь?

А что, если ты забудешь об этом? А что, если бы ты простила? А что, если бы ты признала, что никогда не узнаешь правду, и что, возможно, так даже лучше? Посмотри на свою подругу Нину и на Карима. Они идут вперёд, они пытаются построить себе будущее.

Почему бы и тебе не заглянуть в своё будущее?

У тебя ещё есть папа, друзья, твоя жизнь только начинается.

Улетай, Офелия, улетай, не глядя вниз. Этого бы хотела Мая!

Твой старый друг

Лазарь

P.S.: Ты не спрашиваешь об этом в своём письме, но у меня всё хорошо. Просто я старею. Арго ушёл в прошлом году — почечная недостаточность, печальный и банальный конец.

Забудь об этом расследовании, Фолетт, забудь о мести.

Как быстро, как быстро пролетает жизнь.

* * *

Я закрываю письмо.

Так что и ты, Лазарь, даже ты, бросаешь меня?

34

Видам

— Элиза? Это действительно вы, Элиза? Твой номер отображается на экране, но я тебя не слышу.

Я немного отошла от толпы, примерно на уровне кольцевой развязки «Эммуре. - Шествие проходит в карнавальной атмосфере. Воздушные шары, барабаны, белые халаты и красные жилеты, разноцветные транспаранты с логотипами всех объединенных профсоюзов, картонные манекены с лицом Жюппе, которые освистывают.

— Ришар? Теперь меня лучше слышно?

— Немного… Но ведь тут такая толпа! Говорят, нас в шествии больше восьмидесяти тысяч. Ты только представь, самая массовая демонстрация в истории Руана! А во всей Франции нас два миллиона. На этот раз Жюппе не сможет устоять, ему придётся уступить.

Чтобы его заменили такие, как ты, Ричард? Какая разница? Ты, тем не менее, выглядишь искренне воодушевлённым, как будто тебе есть какое-то отношение к этой исторической акции. Увидев, что я молчу, ты вынужден продолжить разговор.

— Ты с Антуаном?

— Нет. Именно поэтому я тебе и звоню. Чтобы пойти с вами на марш. Он занят межотраслевой координацией. Он сейчас уходит из UNEF. По его мнению, традиционные профсоюзы неспособны понять, что сейчас происходит, он хочет присоединиться к G10.

— К этим мелким группировкам? Sud-PTT? Sud-Rail? И они хотят создать Sud-Éducation и SUD-Étudiant? Это никогда не сработает! Надо оставаться едиными. Надеюсь, вы более разумны, чем он. Никогда с мая 1968 года народ не находился в столь сильной позиции — сейчас самое время вести переговоры, а не всё взрывать.

Если бы ты только знал, как мне наплевать, Ришар, на UNEF, на CFDT, на CGT, на SUD или на EST…

Мимо меня проходят демонстранты, толкают меня, дуют в свистки, танцуют и смеются. Это не революция, это фарандола. Весёлая и шутливая. Два века назад на пиках поднимали отрубленные головы, а сегодня размахивают воздушными шариками. Это и есть прогресс?

— Где ты, Элиза?

— На улице Эммуре. В конце шествия. Мы до сих пор с места не сдвинулись.

— А начало колонны уже добралось до префектуры! Такого ещё не было, говорю вам. Хотите, чтобы мы где-нибудь встретились? Нам очень нужны такие активистки, как вы, чтобы омолодить партию.

— Как я? Вы меня же не знаете.

Вокруг меня продолжают кричать и петь. Человеческий поток чуть не сбивает меня с ног. Мне кажется, что я — Гаранс, уносимая праздничной толпой в последней сцене фильма Дети рая. Я всего лишь пробка, которую бросают из стороны в сторону волны, моя маленькая история, утонувшая в большой истории.

Твой голос, Ришар, в отличие от моего, не заглушается никакой какофонией. Ты вообще на митинге? Ты туда хоть заглянул? На несколько минут, как будто мочишь ноги, чтобы попасть на фото, чтобы сказать «я там был, - а потом ты нашел себе тихую пивную, чтобы поговорить со мной.

— Да, как и вы. Могу я быть с вами откровенным?

— Откровенным? Я думала, вы политик?

Я слышу, как ты сдерживаешь глупое хихиканье. Как будто тебе понравилась моя такая легкая колкость.

— Да, откровенен. Хотите поспорить?

— Нет, но будьте осторожны. Если вы будете откровенны, я тоже буду! Так что же такое активистка, такая как я?

Я иду посреди шествия. Вокруг меня развеваются красные и оранжевые флаги. Вся эта суматоха придает мне невероятную силу, я чувствую себя неуязвимой. Франция заблокирована уже три недели. Нет поездов, нет бензина, нет занятий, нет грузовиков, на прилавках магазинов пусто. Я плыву на этой уверенности, что всё дозволено, что ты не будешь настороже, что всё переворачивается с ног на голову и что ты тоже позволишь себе унестись этим движением.

— Активистка, такая как вы. Вы действительно хотите знать?

Я представляю тебя сидящим вдали от барной стойки, с пивом в руке, наблюдающим за тем, как проходит история, и за товарищами, которые идут вместо тебя.

— Да… если мне суждено закончить жизнь, растоптанной толпой, то лучше хотя бы не умереть дурой.

Ты снова смеешься своей идиотской улыбкой. Не самый убедительный трюк в твоем арсенале самоуверенного старого бабника. Я сжимаю телефон между замерзшими пальцами.

— Готов поспорить,