стояли вокруг кого-то на полу. Молодая крестьянка. Совсем девочка. Её лицо было мне знакомым. Она плакала и пыталась отползти. А ведьмы медленно шли вокруг неё. И с каждым шагом девушка будто старела. Я видела это чётко, как наяву.

Кожа становилась серой. Волосы тускнели. Она слабела прямо у меня на глазах. А женщины, наоборот, словно оживали. Выпрямлялись. Улыбались. Молодели.

И в центре круга стояла наша — та самая главная. Без лица, без кожи, утратившая и отбросившая человеческий облик.

Она подняла голову. И вдруг я поняла, что смотрит она уже не на ту девушку, а на меня.

Меня словно ударило её взглядом. Так сильно, что я задохнулась снова и каким-то нечеловеческим усилием воли вырвалась из этого кошмара.

Дом исчез. Огонь исчез.

Я резко пришла в себя и обнаружила, что сижу на полу возле стола. Лампа едва горела тусклым крохотным огонёчком пламени. В комнате было очень холодно.

Судорожно вдохнув, я поняла, что всё ещё сжимаю огарок свечи в ладони и с отвращением отбросила его. Пальцы болели так, будто я держала раскалённое железо.

Меня трясло, а всё тело болело, как избитое.

Медленно поднявшись, я подошла, пошатываясь, к зеркалу, чтобы убедиться, что я осталась собой.

Отражение моё было ужасным — под глазами залегли багровые тени, волосы повисли безжизненно, щёки ввалились, как у старухи.

Но испугалась я сейчас не этого, а того, что мы до сих пор не знаем, как это отродье уничтожить. Правда у меня была надежда, что это может знать Аделаида.

А сейчас нужно было успокоиться и абстрагироваться от всего этого кошмара.

Я стала готовиться ко сну, стараясь не думать вообще ни о чём. Только следовать привычным нехитрым алгоритмам: помыться, высушить и расчесать волосы. Согреть постель, чтобы хоть как-то унять липкую противную дрожь.

Свечу я не стала даже в руки брать, чтобы выбросить. Пнула ногой, чтобы не валялась посередине комнаты в сторону.

Я делала мелкие бытовые дела, чтобы оттянуть момент, когда нужно будет лечь и закрыть глаза. Казалось, что меня моментально затянет в тот слепой дом без окон и вновь меня найдёт ведьма своими жуткими, так похожими на человечьи, глазами и будет вытягивать душу — медленно и мучительно.

Кое-как мне удалось забыться нервным сном. Разумеется, снились кошмары и я просыпалась с криком. А рано утром поехала к Аделаиде Крестовской на Лиговку.

ехать на Лиговку с извозчиками «от случая к случаю» я не собиралась. Слишком уж много про неё рассказывали. Да и я сама знала, что там лучше не задерживаться без нужды, особенно женщине одной.

Поэтому я наняла небольшую закрытую бричку сразу на весь день. Возница — широкоплечий молчаливый мужик в потёртом армяке — только покосился на меня, когда я назвала пункт назначения. Точный адрес был мне неизвестен.

Чем дальше мы ехали, тем сильнее менялся город.

Исчезали широкие улицы, нарядные витрины, аккуратные дамы под кружевными зонтиками. Петербург словно постепенно снимал с себя приличное лицо — почти так же, как та ведьма в моём видении.

Лиговка встретила меня сыростью, шумом и каким-то вечным беспокойством.

Здесь всё двигалось.

Кричали торговки. Куда-то тащили телеги. У трактиров уже с утра толпились люди с помятыми лицами.

Мальчишки босиком перебегали дорогу прямо перед лошадьми. У канавы дрались две собаки. Из распахнутых окон тянуло то свежим хлебом, то помоями, то дешёвым табаком.

И при этом улица жила полной жизнью — неопрятно, шумно, нахально.

Я поймала себя на том, что всё вокруг рассматриваю с каким-то странным любопытством.

Вот женщина в ярко-зелёной шали с рыбиной в руках ругается с торговцем так яростно, будто сейчас убьёт его этой самой рыбой. Вот старик чистит сапоги, сидя на перевёрнутом ящике, и при этом насвистывает что-то залихватское. Вот компания девушек хохочет так громко и вызывающе, что прохожие невольно оборачиваются.

И всё это — рядом с полуразвалившимися домами, серыми заборами, мутными лужами и грязью у обочин.

Мне несколько раз пришлось выглядывать из брички и спрашивать дорогу.

— А где тут салон Крестовской?

Кто-то ухмылялся, нагло разглядывая меня. Кто-то суеверно крестился при упоминании салона.

Наконец, удалось поймать босоногого мальчишку в женской длинной драной кофте в заплатках, который стрелял монетки у прохожих, выпрашивая “на пропитание” заливистым бодрым голоском.

Показав ему издалека пятачок, я следила, как он шустрым зайцем перебегает дорогу прямо под колёсами повозок и экипажей.

— Это которая ведьма, что ли?

— Гадалка, — сухо поправила я.

— Знаю, барыня, знаю! Рупь давайте — провожу до самых дверей.

— Я вот тебе дам рупь! — замахнулся на него мой возница.

Мальчишка отскочил, ничуть не испугавшись, и выжидательно уставился на меня, прищурив один глаз. Был он похож при этом то ли на галчонка взъерошенного, то ли на воронёнка.

— Оставь, — сердито сказала я вознице, — рупь, так рупь.

— Впереди бежать, али в карету к себе посадите? — деловито подтянул ветхие штаны пацанёнок.

Я подумала мгновение.

— Полезай на козлы, — велела ему, и тот, присвистнув с восторгом метнулся обегать экипаж.

Аделаида встретила меня, держась за голову.

— А, это ты. Знала, что прибежишь, после свечки. Ох ты, как в голову вступает.

— Что, мигрень? — не поняла я сразу. Потом дошло.

Девушку мучало жесточайшее похмелье. Впрочем, после того, что я увидела собственными глазами этой ночью — было неудивительно так наклюкаться. Как говорится: ноль осуждения и полное понимание.

— Чай будешь? — слабым голосом спросила меня Аделаида, не отпуская руки от виска.

— Давай-ка ты приляг, а я заварю, — посочувствовала я. — Где у тебя что?

Заваривая чай я рассказала, что видела и чувствовала.

Аделаида слушала внимательно, морщась время от времени от головной боли.

— Её нужно уничтожить, — сказала я твёрдо. — Ты только научи меня как — я попробую сама

— Не ерунди, — отмахнулась Аделаида, сжимая виски, — какой там сама. Вдвоём бы сдюжить. И то Сама же видела, какая тварюга опасная.

Я поразмышляла. Да, опасная. А вдруг кроме нас этого вообще никто не сможет сделать. Не обнаружили же её раньше. Сколько душ погубила, отродье!

— Чего сказала? — Аделаида поднялась, чтобы налить себе ещё чаю.

Оказывается, я, задумавшись, бормотала всё это вслух.

— Давай я расклад сделаю, посмотрим, что покажет. — Аделаида ловким, уже привычным мне жестом достала колоду. Казалось, что она материализуется в руке у неё каждый раз сама собой.

Я поднялась.

— Знаешь что? Ты делай, а я поеду к Матвею и попробую сегодня же опросить тех баб, которых “наше” отродье завербовало. Может знают, где этот проклятый дом? Если я правильно понимаю, нам его искать нужно?