способом — так, как ел его всю жизнь. Именно тогда королева, наконец, заговорила со мной о ножах и вилках. Она была очень добра и вежлива, но я видел, что её это позабавило.

— Что именно?

— То, как я пользовался ножом и вилкой. Королева сказала, что западный мир можно отличить по тому, как люди обращаются со своими столовыми приборами. Большинство европейцев держат вилку в одной руке, а нож в другой и никогда не меняют её. Серьёзное испытание наступает, когда они едят горох».

— Да ну, Джерри. Королева говорила с тобой о том, как есть горох?

— Да, серьёзно. Расправляясь с горохом, по словам королевы, европейцы, за исключением англичан, держат вилку в том положении, в котором она предназначена для поддержки еды: изогнутой стороной к тарелке и зубцами вверх. Затем горох загоняют на вилку с помощью ножа. Британцы, указала королева, тоже держат вилку в одной руке, а нож в другой, но они доводят принцип никогда не менять положение приборов до абсурдной крайности: зубцы вилки держат направленными к тарелке, как это делают при прокалывании куска мяса. В результате единственный способ есть горох в Англии — это размять его лезвием ножа о вилку, что будет проще, если использовать картофельное пюре в качестве клея или цемента, чтобы горох не падал.

Селестина начала хихикать: — Джерри, я не могу в это поверить! Что заставило её начать говорить с тобой о горохе?

— То, как я ел. Она заметила, что я типичный американец — третий вариант едоков, — который пользуется столовыми приборами, как она выразилась, наиболее время затратным способом. Она указала на то, как я режу мясо: кладу нож; взяв вилку в другую руку; съем кусочек; затем перекладываю обратно и делаю это до тех пор, пока мясо наконец не будет съедено. Знаешь, что она в итоге спросила?

— Что?

— Почему мы, американцы, которые должны быть такими эффективными, никогданенанималиэкспертаповремениидвижению, чтобы провести анализ того, как вырастет производительность в Америке, если все будут питаться так, как европейцы. Я возразил, что американцы хотят есть медленнее, чтобы было время поговорить за ужином. Ей это понравилось.

— Это все, о чем вы говорили? Ножи, вилки и горошек?

— Нет.

— А что ещё?

— Когда я вернулся после выступления, она спросила о моем комментарии про медовый месяц: был ли он гипотетическим или я имел в виду кого-то конкретного?

— И что ты ответил?

— Я сказал ей, что конкретный кандидат на самом деле сидит в зале, но я хотел затронуть немного не эту тему.

— Не эту тему? А как насчёт твоего замечания перед несколькими сотнями людей?

— Я подумал, что это могло быть слишком тонко.

— Возможно, для королевы. Но не для кандидата.

— Джерри, пойди посмотри, — позвала Селестина. На ней был халат Стаффорда, и она смотрела в окно.

— Который сейчас час? — раздался его сонный голос с кровати.

— Не знаю, — ответила она, — наверное, поздно. Минимум десять часов. Солнце взошло, ещё один ясный день. Но иди скорей сюда, — она указала на улицу. Они увидели Кантора и Полу Карри, стоящих, держась за руки, у воды и смотрящих на чаек, садящихся на берегу Строммена.

— Странно видеть Айси с женщиной, — размышлял Стаффорд, — я никогда не думал о нем в таком свете. Интересно, они любовники?

— Я надеюсь, что да.

— Кажется, он счастлив, — задумчиво продолжал он, словно не слыша её.

Селестина с удивлением повернулась к нему: — А почему бы и нет? Ну а ты?

— Не совсем. Сегодня понедельник.

— И?

— Сегодня днём мы читаем официальные лекции.

— Ты же не волнуешься насчёт этого, Джерри, так ведь? — она взяла его лицо в свои руки, — у тебя есть рукопись и слайды, и ты наверняка знаешь, о чём будешь говорить.

— Да, я знаю. Тем не менее, я не могу не волноваться.

Главный зал Каролинского института, главной медицинской школы Швеции, был переполнен. Старшие преподаватели заняли первые ряды, но многим студентам пришлось довольствоваться ступеньками в проходах. Помимо журналистов и фотографов, сверкающих нахальными вспышками, послушать нашу пару собралось и множество других неакадемиков. Несмотря на технический характер лекции, рак и Нобелевская премия представляли собой слишком заманчивую комбинацию для многих гостей, которые никогда раньше не присутствовали на собраниях в «Каролинке». Стаффорд и Кантор сидели в первом ряду, по обе стороны от профессора Джорджа Кляйна, одного из ведущих в мире биологов-онкологов. Ему, как старшему преподавателю Каролинского института, выпало представить двух докладчиков. Хотя Кантор и Кляйн знали друг друга много лет, Стаффорд встретился с ним только в субботу. Учитывая эти обстоятельства, а также тот факт, что Кантор был гораздо более известен и признан, Кляйн провёл представление с мастерской дипломатией. Что он мог сказать о Стаффорде, кроме того, что тот получил докторскую степень с Кантором — это все и так знали — и что он сейчас работает в лаборатории Курта Краусса в Гарварде? Кляйн решил представить их двоих в одной упаковке — маленькой, но элегантной.

— Сегодня мы имеем честь слушать двух «редких людей, — начал Кляйн, поднимая два пальца обоих рук, изображающих кавычки. — Я использую эти слова в определении Джеральда Холтона, гарвардского физика и философа науки: люди, которые делают науку, в отличие от большинствачленовнаучногосообщества, которыенаукойзанимаются; люди, которые выполняют большую часть «зачистки» пространства неизведанного — фраза, придуманная другим философом науки, Томасом Куном. Биографические и профессиональные vitae[33] двух наших лауреатов уже были представлены на вчерашних Нобелевских торжествах, и сегодня я не буду их перечислять. Поскольку в их нобелевских лекциях рассказывается об одном совместном проекте, я предлагаю слушать их без перерыва. Профессор Кантор, — он улыбнулся своему другу, сидевшему в первом ряду, — я надеюсь, что Вы не будете возражать против того, чтобы выйти сюда сразу после того, как доктор Стаффорд закончит. Это будет что-то вроде "Летучих голландцев" Вагнера, оперы, которую нужно слушать без антракта. Доктор Стаффорд, — Кляйн протянул руку, — я так понимаю, Вы первый.

Стаффорд подошёл к трибуне, отрегулировал высоту микрофона и начал свою речь. Он был подобен пловцу, который не стал внимательно рассматривать воду, а мгновенно в неё нырнул. За исключением кивка в сторону Кляйна, он отказался от ожидаемых формальностей — даже от «дам и джентльменов».

— Можно мне первый слайд? — были его первые слова. Проверив лазерную указку на экране, он начал: — Мы решили представить нашу работу в хронологическом порядке, что, к счастью, имеет и логический смысл. Обратимся сначала к теоретической конструкции…

Кантор откинулся на спинку сиденья не только потому, что это давало наиболее удобный угол для просмотра слайдов со своего места в первом ряду,