Когда они следовали за своим шведским гидом по коридору, Селестина яростно прошептала: — Джерри, ты сошёл с ума?

— Расслабься, — прошептал он в ответ, — я знаю, что делаю. Он сжал её руку. — Вот почему я опоздал на самолёт в Копенгагене.

— Ну-ну, овца, отбившаяся от стада, — провозгласил Кантор, пожимая Стаффорду руку, — позвольте представить Вам наших шведских хозяев. А затем позвольте мне представить Вас всем этим репортёрам, — он сделал широкий жест в сторону камер и микрофонов. После официальных рукопожатий, которые были должным образом записаны на плёнку, Кантор указал на Полу Карри, которая сидела на диване и наблюдала за происходящим: — А это…

— Мисс Карри! Вы откуда? — воскликнул Стаффорд, выходя вперёд, чтобы поприветствовать её. — Таинственный спутник Селли: что привело Вас сюда?

— Пола, вы знаете друг друга? — раздался сзади озадаченный голос Кантора. — Как вы встретились? — Она пожала плечами, надеясь, что её ответ прозвучит безобидно. — О, в Чикаго. Моя племянница привела его с собой. Но вы двое, должно быть, заняты сейчас. Завершите интервью, а затем пойдём в отель.

— Вы правы, — ответил Кантор, освобождаясь от остатков недоверия, — пока мы ждали Вас, Джерри, я поговорил со всеми этими людьми. — Обернувшись, он начал громким голосом: — Джентльмены, я верю. — затем, спохватившись, добавил, — и леди, — он с извиняющейся улыбкой поклонился одинокой женщине-репортёру в толпе. — Это мой коллега, доктор Стаффорд, который, похоже, задержался в Копенгагене. Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы от нашего общего имени. Думаю, нам пора пойти в наш отель и вздремнуть.

— Извините, профессор, — крикнул Лундхольм, — меня не было здесь во время вашего интервью. У меня есть один вопрос, который я ранее адресовал доктору Стаффорду. — Люпиновая улыбка скользнула по лицу репортёра. — Если, конечно, вы уже не рассказали об этом здесь моим коллегам.

— Продолжайте, — сказал Кантор, бросив подозрительный взгляд.

— Я хотел знать, почему ваш двадцативосьмилетний сотрудник разделил с вами Нобелевскую премию. В чем конкретно заключался его вклад?

Несколько микрофонов, вяло висевших в руках репортёров, внезапно поднялись и приблизились к Кантору. Карандаши зависли над бумагой.

— Что вы сказали? — Кантор повернулся к Джерри. Стаффорд собирался ответить, но Лундхольм поднял руку.

— Мне был бы интересен Ваш ответ, профессор Кантор. У меня уже есть ответ доктора Стаффорда. — Он поднял блокнот.

— Подождите минутку, — сердито начал Кантор. Он остановился и изо всех сил пытался изменить свой тон. — Мы были сотрудниками. На протяжении всего проекта. Вот почему доктор Стаффорд и я опубликовали эту работу вместе. Вот почему мы разделяем премию.

— Профессор, мы все это знаем, — сказал Лундхольм с преувеличенным терпением, — именно об этом говорится в пресс-релизе Нобелевской премии. Но мой вопрос к Вам касается его конкретного вклада, того, что он… — Кантор с усилием сдержался.

— Настоящие сотрудники не делят заслуги. Мы были партнёрами на протяжении всего проекта. — Несколько недель назад Кантор был бы в ярости от наглости репортёра, а теперь, смягчённый нобелевским пылом, он лишь кипел.

— Могу ли я предложить Вам прийти на научные лекции в понедельник? Думаю, там Вы найдёте все ответы на свои вопросы.

— Спасибо за это предложение, профессор, — спокойно ответил Лундхольм, — я буду там.

19

Стопка конвертов в красной кожаной папке ждала Стаффорда в его угловом номере на третьем этаже Гранд-отеля. Никогда ещё он не получал столько приглашений. Среди них были субботний ужин в Гранд-отеле с ректором Магнифиаисом и некоторыми наиболее выдающимися Каролинскими профессорами; банкет в понедельник вечером для Нобелевских лауреатов и их семей, устроенный королём и королевой в старом Королевском дворце (Стаффорд мог видеть свет в окнах дворца из своего окна); обед с американским послом во вторник в его резиденции на Нобельгатан 2; и ужин у Люции в среду, который будет организован главой Ассоциации студентов-медиков Стокгольма. За исключением, возможно, ланча, в ближайшие пять дней Стаффорд вряд ли сможет освободиться от арендованных им хвостов. Сами хвосты уже ждали его, когда он пришёл: они висели, свежеотутюженные, в его шкафу. Он заранее прислал свои мерки в форме, которую так заботливо предоставили шведы: талия, от промежности к правой ноге, от промежности к левой ноге, грудь, плечи, левая рука, правая рука.

Два конверта в стопке были толще. Один из них касался подготовки к воскресной дневной презентации Нобелевской премии в Концертном зале Хоторгета. Вряд ли это можно было назвать приглашением. Это была повестка, расписание настолько подробное, что единственным не упомянутым пунктом там мог быть перерыв на уборную. В записке, прикреплённой к конверту, говорилось, что эти указания должны быть доставлены до генеральной репетиции, не позднее одиннадцати часов утра. В другом объёмистом конверте было приглашение на официальный воскресный банкет в мэрии. Когда Стаффорд с удивлением посмотрел на список гостей, включавший 1318 имён и титулов, расположение которых на шестидесяти шести столах было точно указано на прилагаемой диаграмме, у него закружилась голова. Он понятия не имел о масштабе и официальности мероприятия.

Его разбудил телефон. В комнате было темно, как ночью. Прошло несколько мгновений, прежде чем Стаффорд сориентировался.

— Джерри, я тебя разбудила? — он узнал голос Селестины.

— Который сейчас час? — спросил он, нащупывая выключатель прикроватной лампы.

— Почти четыре часа.

— Почему ты будишь меня в четыре утра? — заскулил он.

— Дурында, — добродушно возразила она, — дня, а не утра. Ты далеко на севере, а сейчас середина декабря. Давай прогуляемся — только мы вдвоём, пока пресса не достала принца Стаффорда.

— Куда ты хочешь пойти?

— Перейдём мост в Старый город. Но надень всё, что привёз, на улице лютый холод. Это очистит твой мозг. Я думаю, тебе это нужно, принц. Стаффорд уже почти закончил одеваться, когда Селестина постучала в его дверь. Её лицо светилось энтузиазмом и любовью.

— Боже, как здорово, что ты здесь, Селли. Всего несколько часов назад я думал, что проведу все эти дни в одиночестве.

— Джерри, ты так и не сказал мне, почему твоих родителей здесь нет.

— Стаффорд поморщился.

— Не то, чтобы это секрет. Айси спрашивал вот, но ему я просто сказал, что они не смогут приехать. Ты знаешь о моем отце: Писание — это открытая истина; Дарвиновская эволюция — это кощунство. Возможно, мне следовало заняться химией, как и тебе, чтобы можно было избежать темы эволюции. Но биология. Ещё со студенческих лет мне приходилось либо молчать, либо спорить. В аспирантуре стало ещё хуже. Рассуждения моего отца о креационизме создали огромную пропасть между нами. Если ты думаешь, что Нобелевская премия помогла, ты ошибаешься.

— О, Джерри, мне очень жаль.

— Мне