но и потому, что он был расслаблен. После экзотического гламура нобелевских церемоний он снова оказался в своей стихии: прозаичные технические предложения, луч слайд-проектора, прорезавший затемнённую комнату, ритм голоса оратора — все это убаюкивало его, погружая в знакомую атмосферу полу внимательного состояния слушателя на уже прослушанной лекции. Он всё ещё помнил слова "теоретическая конструкция" — они появлялись в первом абзаце черновика, который он отправил Стаффорду в Бостон. Пока Стаффорд продолжал, Кантор закрыл глаза. Ему не пришлось смотреть на слайды — было ясно, что Джерри внимательно придерживался текста Кантора.

Две женщины сидели в середине крутого амфитеатра, возле одного из проходов. Пока Селестина внимательно следила за происходящим, Пола начала дремать. Тема была для неё слишком технической, многие слова были практически непонятны. Но когда Стаффорд проговорил почти полчаса, она внезапно обнаружила, что слышит слова, которые может понять. Или это было изменение тона его голоса? Рядом с ней выпрямилась и Селестина. Она наклонилась вперёд, но в затемнённой комнате можно было различить только очертания лица Стаффорда, освещённого сверху ореолом отражённого света слайдов и снизу лампой кафедры. Выражение его лица невозможно было разобрать. — Обратимся теперь к взаимоотношениям теории и фактов, — говорил он, — научная теория не может быть доказана, а лишь опровергнута. Другими словами, она должна быть проверена экспериментально. — Кантор открыл глаза и посмотрел на часы. Эти слова прозвучали, как сигнал к объявлению его лекции, но Стаффорд говорил всего двадцать восемь минут. Кантор был удивлён, что Джерри не растянул своё выступление на отведённые сорок пять минут. — Поэтому сейчас я хотел бы обратиться к самому себе… — Ментальный радар Кантора начал обнаруживать первые признаки нарушений. Было ли это использование первого лица единственного числа? — к первой экспериментальной проверке, которой мы подвергли эту обобщённую теорию онкогенеза. — Только два человека в аудитории отреагировали на эту фразу, но для них она была словно ледяной душ. Кантор сел прямо, а Селестина накрыла рот рукой: — О нет, — прошептала она.

— В чем дело? — Пола с тревогой наклонилась к племяннице.

— Просто послушай! — простонала себе под нос Селестина. Вернувшись к первому лицу множественного числа, Стаффорд продолжил в прямой манере описывать свой первый эксперимент, тот, который, как казалось Кантору, он окончательно похоронил. Селестина ещё задавалась вопросом, какого чёрта Джерри вздумалось поднять эту тему, как возник ещё больший сюрприз: — Но самостоятельной проверки своей собственной теории недостаточно. Должен быть внешний контроль. В нашем случае профессор Курт Краусс из Гарварда решил предоставить такое подтверждение, обратившись к доктору Охаши в его лабораторию, чтобы повторить наш эксперимент».

— Что вообще происходит в голове у этого человека? — лихорадочно спрашивал себя Кантор, — Джерри свихнулся? — Селестина закрыла глаза. Она чувствовала себя человеком, едущим по дороге с односторонним движением и внезапно обнаруживающим, что навстречу ей мчится другая машина. Все, что она могла сделать, это нажать на тормоз и закрыть глаза.

Уже смирившись с неизбежностью катастрофы, она расслышала слова Стаффорда:

— Поначалу у него были проблемы с повторением наших результатов. Только когда каждый шаг был тщательно изучен, несоответствие было обнаружено. В конце концов, это было действительно довольно тривиально. — В его глазах промелькнул намёк на улыбку, когда он впервые бросил взгляд на Кантора, не сводившего с него глаз из первого ряда, — очередной урок того, что даже мельчайшие детали надо записывать в лабораторный журнал, — Кантор вздрогнул, услышав эхо своих часто повторяемых слов: — Никогда не знаешь, какие детали могут оказаться решающими.

Селестина открыла глаза. Улыбка Стаффорда теперь была отчётливо видна.

— «счастью, доктор Охаси повторил наш эксперимент всего несколько недель назад. Но так получилось, что в его подтверждении не было необходимости, потому что тем временем мы задумали второй тест, который тоже сработал прекрасно. — Он подождал, чтобы это замечание дошло до сознания слушателей. — Кстати, этот эксперимент сейчас также находится под пристальным вниманием в лаборатории профессора Краусса. У меня нет оснований сомневаться, что в конце концов он тоже будет повторен». — Во второй раз за свою речь Стаффорд остановил взгляд на Канторе. Но на этот раз он не улыбнулся. Для ошеломлённого Кантора — и, скорее всего, только для него лично — это выглядело как предупреждение. — Этот неблагодарный, — выругался он себе под нос, — и что он имеет в виду под "в конце концов"?

Прежде чем Кантор успел переварить значение этого грозного слова, Стаффорд бросил ему мяч: — Итак, на самом деле у нас есть два независимых теста в поддержку нашей теории. Я надеюсь, что никто из вас не сочтёт это лишней перекладиной в букве t или ненужным расставлением точек над i. В конце концов, в "теории онкогенеза" есть и t, и i. И саму работу выполнили два И: я, Иеремия Стаффорд, а затем профессор Исидор Кантор. Он сейчас расскажет вам о своём втором эксперименте.

Когда зажегся свет, и публика разразилась аплодисментами, Стаффорд ждал, пока Кантор встанет. К подиуму вели лесенки с двух сторон, по одной с каждой стороны платформы. Когда Стаффорд увидел, что Кантор медленно движется вправо, он спустился по противоположной стороне.

Селестина была ошеломлена. Если Джерри говорил правду — а как бы он мог лгать публично, в контексте лекции, которая практически будет высечена в камне в архивах Нобелевского фонда? — он весьма тонко превратил Кантора из "редкого" человека в просто ещё одного учёного, которому теперь придётся описывать детали того, что можно было бы почти назвать подтверждением теста. И все же он сделал это таким образом, который могли понять только Кантор и Селестина. У Кантора было меньше минуты на обдумывание такого изменения обстоятельств. Позже тем же вечером Селестина и Стаффорд с восхищением отметили, насколько хорошо он импровизировал.

«Слова напрягаются,

Трескаются и иногда и ломаются, под бременем,

Под давлением, смещаются, скользят и гибнут,

Разлагаются неточностями, неустойчивостями,

Теряют свою незыблемость».

Интонация Кантора подчёркивала ритм слов Элиота, его глаза сосредоточились на Стаффорде. Он подождал, пока Стаффорд наконец отвёл взгляд.

— Но сегодня это не будет для меня проблемой, — продолжил он, глядя на аудиторию, — потому что мой коллега облегчил мне завершение нашей совместной презентации. Как он правильно заметил, чтобы подтвердить теорию, нужно её проверить. Для теории, имеющей такое значение, каковое имеет наша, два теста намного лучше, чем один. Процитируем в последний раз Т. С. Элиота:

"Зрелый мужчина должен быть исследователем

Здесь или там — не имеет значения".

По сравнению с доктором Стаффордом и моими другими учениками, я, конечно, квалифицируюсь как