А теперь – к самому плану. Эгон Бар передает Кеворкову детальную инструкцию. Все расписано буквально по минутам, причем, для всех: и для советской стороны, и для правительства ФРГ:

• 12 февраля вечером — советский посол в Бонне, Валентин Фалин, обращается к статс-секретарю П. Франку с просьбой принять его по срочному вопросу утром 13 февраля.

• 13 февраля, 08:30 — встреча Фалина с Франком. Заявление о выдворении Солженицына (текст согласован отдельно с МИДом).

• 10:00 – заседание Кабинета министров. Брандт поручает Бару, Франку и представителю МВД ФРГ принять положительное решение.

• Самолет по просьбе западногерманских властей должен быть рейсовым, прибытие во Франкфурт-на-Майне к 17:00.

• С момента выхода Солженицына из самолета советские представители в дальнейших действиях не участвуют.

Даже рейс был согласован лично Эгоном Баром. Дальше все шло по плану. 12 февраля 1974 года Солженицын был арестован в своей квартире сотрудниками КГБ и доставлен в Лефортово. Там ему сообщили, что против него возбуждено уголовное дело за антисоветскую деятельность. Его изолировали, чтобы не допустить никаких публичных заявлений.

На следующий день, 13 февраля, Президиум Верховного Совета СССР подписал указ о лишении Солженицына гражданства и выдворении за пределы страны. Той же датой он был насильно депортирован в Западную Германию. Самолет прибыл во Франкфурт-на-Майне – так, как и было заранее согласовано с представителями ФРГ. В Западной Германии для него начинается совершенно новая жизнь – жизнь состоятельного изгнанника, писателя и обличителя с другой стороны железного занавеса.

Вот что вспоминал об этом немецкий журналист Петер Брёнер: «…Солженицын, оказавшись в ФРГ, все свои выводы строил на фундаментальной критике и полном непринятии окружающего мира. Это вызывало у меня сожаление: его взгляды казались чересчур радикальными. Нет, он не смог меня убедить в своей правоте.»

Солженицын критиковал не только Советский Союз, но и сам Запад с его демократией, свободой слова и моральными устоями. Для европейской интеллектуальной элиты, ожидавшей от него однозначной поддержки «свободного мира», это стало неожиданностью. Разочарование пришло быстро. Вскоре Солженицын покинул Германию и перебрался в США.

Самое время задать финальный вопрос: зачем Вилли Брандту понадобилось рисковать собственной репутацией, добиваясь высылки Солженицына? И почему Андропов с Брежневым пошли на сложную, многоходовую комбинацию, вместо того чтобы просто, как и ожидалось, посадить писателя?

В случае с Брандтом все просто: с одной стороны, он искренне хотел помочь писателю избежать тюрьмы. С другой, он был опытным политиком и прекрасно понимал, что, добившись спасения всемирно известного советского диссидента, получит немалые очки в борьбе с внутренними противниками. Так и случилось.

Что касается советской стороны, то и здесь был расчет. В 1974 году СССР активно продвигал политику разрядки и вел переговоры о крупных экономических соглашениях с Западом. Содержать в тюрьме писателя с Нобелевской премией значило портить себе имидж и осложнять внешнеполитические связи. Эмиграция в спокойную и сыто-благополучную Европу оказалась решением, выгодным для всех, кроме, возможно, самого Солженицына.

Вот что говорил по этому поводу Петер Брёнер в интервью изданию Frankfurter Rundschau: «Советское государство вырвало у Солженицына из рук корону мученика, к которой он все более откровенно стремился. Высылкой Москва добилась того, чего не смог бы достичь ни один суд».

Надо сказать, что положение Вилли Брандта на политическом олимпе Западной Германии к тому моменту было стабильно шатким. Харизматичный и яркий, он вызывал у оппонентов не меньше раздражения, чем у сторонников – восхищения. Одни обвиняли его в излишнем популизме, другие – в безоговорочной поддержке внешнеполитических шагов США, далеко не всегда одобряемых европейскими либералами. Но и те и другие сходились в одном: Брандт со своей восточной политикой обязательно сдаст интересы Германии.

Соратник Брандта, Эгон Бар, вспоминал, что оппозиция подвергала их резкой критике именно за попытки наладить отношения с Восточной Европой. И тогда у Бара родился ход, способный разом снять с Брандта клеймо «друга Москвы». Он предложил вывернуть ситуацию: передать «горячую картофелину» в руки оппозиции – сослаться на то, что первым выступившим за сближение с СССР был вовсе не Брандт, а Конрад Аденауэр, кумир тех, кто сейчас упрекал правительство.

Бар поручил Вячеславу Кеворкову поискать в советских архивах документы, которые могли бы это подтвердить. Речь шла о доверительной беседе Аденауэра с первым советским послом в ФРГ Семёновым. В этом разговоре, проходившем без свидетелей, Аденауэр якобы высказывал мысль о необходимости восстановления отношений между Бонном и Москвой и даже был готов на время отказаться от темы объединения Германий. Бар позже рассказывал, что, по его информации, Аденауэр был готов «держать молчание по вопросу германского единства минимум десять лет» и добавлял: «Нам и нужно было меньше». Такой документ мог стать мощным аргументом в споре с оппозицией.

Позже под давлением США Аденауэр откажется от этих слов, а немецкий экземпляр стенограммы будет уничтожен. Тогда Бар попросит Кеворкова выяснить, сохранилась ли в Москве советская копия. По воспоминаниям Кеворкова, Бар так и сказал: «Оппозиция нас атакует, потому что мы начали эту политику, но это вовсе не новая политика. Это старая политика, просто мы ее исчерпали».

Бар позже признавался: если бы этот документ удалось получить, он действительно мог бы оказать значительную помощь в политической борьбе. Хотя сам он не был в восторге от подобной идеи, Бар все же рассчитывал, что в таком деликатном вопросе Советский Союз, как надежный партнер, обеспечит конфиденциальность.

Вячеслав Кеворков воспринял просьбу как техническую. Вернувшись в Москву, он сразу передал ее через Андропова Брежневу. Ответ последовал быстро: министру иностранных дел Громыко было дано указание рассмотреть возможность передачи документа. Громыко сначала отреагировал положительно: пообещал, что все будет сделано. Однако спустя некоторое время он неожиданно сам вызвал Кеворкова к себе. На встрече министр молча показал на папку, в которой, как знал Кеворков, нужного документа не было. После паузы Громыко произнес: «Это вопрос доверия между двумя государствами». Документ было решено не передавать.

Редкий случай, когда Брежнев, несмотря на личную симпатию к Брандту, не смог выполнить просьбу союзника. Громыко позвонил ему и объяснил, что разглашение стенограммы конфиденциальной беседы подорвет репутацию СССР как надежного партнера в будущем. Брежнев доводы принял и настаивать не стал.

Когда Кеворков передал отказ Эгону Бару и Вилли Брандту, они расстроились, но отреагировали с пониманием. Бар позже признавался, что ему было жаль, но он знал: речь идет о принципах. Громыко защищал интересы Советского государства, и это заслуживало уважения. Вот так, неохотно, но с уважением, и он, и Брандт приняли это