в ФРГ Валентин Фалин дает документу емкую характеристику: «короткий поводок», на котором США, Великобритания и Франция водили Западную Германию вплоть до самого объединения. Например, одна из статей Акта позволяла этим странам по любому поводу восстановить оккупационный режим, если ФРГ не будет проводить ту политику, которую они предписывают.

Неудивительно, что Вилли Брандт, опасаясь вмешательства США в подготовку мирного договора, пошел на тайный контакт с Брежневым. А Эгон Бар для встреч с посланцами Брежнева был вынужден брать у друзей ключи от квартир или заводить таинственных контактеров в собственную резиденцию с заднего двора, скрывая их даже от своей охраны.

Глава 13. Роль Солженицына

Чего же спустя четверть века после наступления мира хотела от заключения мирного договора советская сторона? Прежде всего, она хотела определения границ Германии и договоренностей по принципу нерушимости существующих границ. «Это был вопрос, который волновал не только Советский Союз – он волновал, естественно, и Польшу, и западных союзников ФРГ», – объяснял Владислав Терехов.

О каких границах шла речь? После капитуляции фашистской Германии часть территории бывшего рейха отошла Польше, еще часть – Чехословакии. Эти страны хотели юридического закрепления территорий за собой, чтобы немцы снова не попытались их вернуть. По вопросу границ при помощи тайного канала Брежневу и Брандту удалось договориться.

Настоящим камнем преткновения стал другой вопрос: признание Германской Демократической Республики полноправным субъектом международного права. Согласиться с этим пунктом будущего договора Вилли Брандту было невероятно сложно, поскольку это, по словам Эгона Бара, юридически закрепляло решение о разделении Германии на две части.

Дело в том, что западные немцы считали ГДР своей территорией, просто временно оккупированной. Попытки признать ее для любого политика Западной Германии означали предательство национальных интересов, политическую смерть. Так что лишь за одно упоминание о заключении мирного договора с СССР Вилли Брандт, несмотря на бешеную популярность в Германии, подвергался страшной критике, ведь тогда ему пришлось бы согласиться и с тем, что территория ГДР – больше не Германия. По той же причине статс-секретаря правительства ФРГ Эгона Бара, отвечавшего за восточную политику, оппоненты буквально преследовали: «Меня более не воспринимали всерьез. Все, что мы делали, постоянно проверялось, и противники снова принимались за свое», – вспоминал он.

Надо сказать, что в какой-то момент травля со стороны оппозиции оказалась настолько нестерпимой, что Вилли Брандт через наших контактеров решил обратиться к Брежневу с просьбой, причем довольно необычной: «Сейчас оппозиция очень жестко нажимает на меня, обвиняя в том, что мы стали „красными“, что наша политика стала „красной“. Как бы это поправить? Может быть, Леонид скажет что-нибудь такое?» – так воспроизвел диковинный запрос Кеворков.

«Сказать что-нибудь» в просьбе Брандта означало «назвать его врагом», чтобы он мог подтвердить оппозиции: «Видите, совсем я не „красный“». Вернувшись в Москву, Вячеслав Кеворков доложил Андропову об этой просьбе Вилли Брандта.

Андропов оставил последнее слово за Брежневым. Как он решит, так и будет. Брежнев просьбу Брандта воспринял с пониманием. Что такое подковерные игры оппонентов, Брежнев знал не понаслышке. К выполнению просьбы «дорогого Вилли» Брежнев подошел с выдумкой и даже огоньком.

Он сказал: «Да ради бога! Вот у нас сейчас будет заседание Верховного Совета, я выступлю. Я им скажу, что в классовом подходе мы – враги, как были, так и остаемся…» Брандт был страшно доволен.

13 февраля 1974 года в аэропорт Кёльна прибыл Александр Солженицын, лишенный советского гражданства и высланный из страны. Его встречал знаменитый немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии Генрих Бёлль.

Солженицына ждали не просто как писателя, но и как человека, вырвавшегося из-за железного занавеса, как главного обличителя советской империи и ее бесчеловечной сущности. Среди встречающих был и Петер Брёнер. Он хорошо запомнил свои ощущения от того приезда:

«Я приветствовал его приезд так же, как приветствовал всякий раз, когда такие люди уезжали из СССР и ГДР, а не оказывались там за решеткой. И, должен сказать, он был очень хорошо принят у нас. Его коллеги-писатели действительно о нем позаботились».

Первое время Солженицын жил в доме Генриха Бёлля, недалеко от Кёльна, в Лангенброхе. Бёлль чувствовал себя почти именинником, и неслучайно: именно он в свое время нелегально переправил из Москвы первую часть рукописи «Архипелага».

Солженицын в Западной Германии был персоной исключительной важности. Изданием его рукописей занялся лично Андреас Майер-Ландрут – позже, в восьмидесятых, он будет послом ФРГ в Москве – и труды не пропали даром. Никогда прежде документальные книги, тем более иностранного автора, не имели такого коммерческого успеха. Это был беспрецедентный случай: «Архипелаг» возглавлял список бестселлеров в Западной Германии в течение тринадцати месяцев.

История выдворения Солженицына давно перестала быть тайной: протоколы заседания Политбюро, где решалась его судьба, утекли на Запад. Как именно это произошло, рассказал мне журналист Вячеслав Кеворков:

«Каким-то образом протоколы этого бюро утекли на Запад. Весь текст был напечатан в журнале Die Woche — это что-то вроде нашей „Недели“. До этого главный редактор журнала позвонил мне и сказал: „Ваша фамилия упоминается в этих бумагах. Не могли бы вы приехать и откомментировать?“ Я спросил: „Как вы их получили?“ – „Мы их купили за очень большие деньги…“».

Что нам известно об этом заседании? Обсуждение инициировал Юрий Андропов. Накануне, 2 января 1974 года, он разослал членам Политбюро записку. В ней сообщалось, что накануне во Франции вышла первая часть «Архипелага ГУЛАГа» и получила огромный резонанс. В связи с этим Андропов предлагал немедленно через специальные органы выяснить позицию руководства одного из дружественных государств по вопросу: возможно ли принять у себя Солженицына.

Было назначено заседание Политбюро. Изначально реакция Политбюро была вялой. Брежнев предложил высказаться, и первые выступления свелись к общим фразам: мол, надо разместить в прессе материалы, разоблачающие «антинародную сущность» его творчества.

Суслов предложил:

«Опубликовать одну-две статьи в „Правде“ и в „Литературной газете“. Конечно, не надо развертывать кампанию вокруг этого, а несколько статей напечатать…».

Кириленко ему тут же возразил:

«Это только привлечет внимание к Солженицыну».

Суслов не отступал:

«Но и молчать нельзя!»

Тогда с куда более радикальным предложением выступил Андропов:

«Я считаю, что Солженицына надо выдворить из страны без его согласия. В свое время выдворили Троцкого. Никто у него не спрашивал».

Казалось бы, решение найдено. Но, как видно из стенограммы, разговор внезапно пошел в другую сторону. Звучали предложения не выдворять, а судить и посадить.

Министр иностранных дел Громыко заявил:

«Солженицын – враг. Я голосую за самые строгие меры в отношении него».

Председатель Президиума Верховного Совета,