формальный глава государства, Николай Подгорный высказался еще жестче:

«Солженицын – враг, наглый, ярый, бесспорный. Во многих странах – в Китае – открыто казнят людей. В Чили фашистский режим расстреливает и истязает. Англичане в Ирландии применяют репрессии. А у нас он обливает грязью все и вся, и это проходит мимо… Мы должны судить его по нашим советским законам, в нашем суде и заставить отбывать наказание в Советском Союзе».

К этой позиции примкнули Косыгин и Шелепин. Но и, самое важное, с ней согласился Брежнев. Его выступление стало решающим:

«Наша прокуратура может начать следствие, подготовить обвинение. Следствие нужно вести открыто, показать народу его антинародную сущность, осквернение памяти жертв Великой Отечественной войны. Его надо судить на основании наших законов. Поэтому я считаю необходимым поручить КГБ и Прокуратуре СССР разработать порядок привлечения Солженицына к судебной ответственности».

Подгорный добавил:

«Надо его арестовать и предъявить обвинение».

Итог: «Все. Правильно. Согласны».

На такой кровожадной ноте завершилось заседание Политбюро. Под стать эмоциональной риторике оказалось и официальное постановление. Его формулировки красноречивее любых газетных передовиц.

Читаем:

Постановление о мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.

«7 января 1974 года.

За злостную антисоветскую деятельность Солженицына А. И. привлечь к судебной ответственности. Поручить Андропову, Руденко определить порядок и процедуру проведения следствия и судебного процесса над Солженицыным А. И.».

Мы подходим к главному: как получилось, что 7 января Политбюро единогласно решает, что Солженицына нужно судить и посадить, а всего через месяц, 13 февраля, он прилетает в Кёльн – свободный, счастливый и богатый? За первую часть «Архипелага» он получил по тем временам астрономическую сумму – около восьми миллионов рублей. И оказался в теплых объятиях западных немцев.

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к документам, менее известным, чем текст упомянутой стенограммы. А точнее, к документу, о котором почти никто не знает. На самом деле, спустя месяц после заседания Политбюро, на котором члены ЦК единогласно проголосовали за суд и приговор, появился еще один документ, и он говорит совсем о другом.

Записка КГБ при СМ СССР, № 350-А/ов, 7 февраля 1974 года. Особой важности. Особая папка. ЦК КПСС

«2 февраля сего года западногерманский канцлер Вилли Брандт, выступая в Мюнхене, заявил, что Солженицын может свободно и беспрепятственно жить и работать в ФРГ…».

А далее – совсем неожиданное:

«Такое заявление Брандта дает все основания для выдворения Солженицына в ФРГ…».

Такова плотность событий того времени. 7 января члены Политбюро собираются, чтобы обсуждать привлечение Солженицына к суду по тяжкой статье. Но уже через месяц, 7 февраля, появляется иной сценарий – выслать Солженицына.

И не куда-нибудь, а в Западную Германию, в самое логово немецкого реваншизма.

В конце той же записки читаем строки, которые требуют особого внимания:

«Для согласования практических шагов представляется целесообразным через неофициальные каналы войти в контакт с представителями правительственных кругов ФРГ. Конкретные предложения по порядку перемещения Солженицына в Западную Германию будут доложены дополнительно…».

Вот она, разгадка детективной истории. Выдворение Солженицына оказывается не спонтанным решением, не актом политической паники, а частью тщательно подготовленного спектакля, разыгранного Андроповым и Брежневым в тесной связке с Вилли Брандтом и Эгоном Баром.

Какими именно были «неофициальные каналы», через которые Андропов предлагал войти в контакт с правительством ФРГ, догадываться уже не приходится. Вот воспоминание Кеворкова:

«Бар упомянул, что Вилли Брандт высказал пожелание: „Чего вы держите Солженицына у себя дома? Выпустите его. Он – талантливый писатель, к тому же уже при деньгах. Пусть живет у нас, на Западе…“».

Таким образом, инициатива выдворения Солженицына в ФРГ принадлежала не Андропову и даже не Брежневу, а канцлеру Германии Вилли Брандту. Именно он через нелегальный контакт – Кеворкова и Леднева – обратился к Кремлю с просьбой отправить Солженицына в ФРГ.

Надо сказать, что идею эту в Москве поначалу приняли без энтузиазма.

– Андропов и Брежнев в принципе были против каких-то решительных шагов, – вспоминает Кеворков. – Но, с другой стороны, остановить этот процесс уже не представлялось возможным.

Брежнев и Андропов собирают Политбюро, публично обсуждают уголовное преследование Солженицына. Сам Брежнев диктует текст постановления о возбуждении дела. Решение принимается единогласно. Но уже через месяц, 2 февраля, канцлер ФРГ Вилли Брандт публично заявляет, что готов принять Солженицына у себя. Это заявление становится отправной точкой для тайных переговоров: Андропов предлагает сменить курс и выслать писателя, подключает неофициальные каналы связи, и запускается тщательно спланированная операция, которую обе стороны разыгрывают, как по нотам: точно и аккуратно. 7 февраля Андропов пишет еще один документ, теперь уже на имя Брежнева. В нем он раскрывает все подробности операции, причем только Брежневу и никому больше. Гриф – «Совершенно секретно». Пометка – «Особая папка».

«Леонид Ильич! Сегодня, 7 февраля, тов. Кеворков вылетает для встречи с Баром с целью обсудить практические вопросы выдворения Солженицына из Советского Союза в ФРГ. Если в последнюю минуту Брандт не дрогнет и переговоры Кеворкова закончатся благополучно, то уже 9–10 февраля мы будем иметь согласованное решение, о чем я немедленно поставлю Вас в известность… Все это важно сделать быстро, потому что, как видно из оперативных документов, Солженицын начинает догадываться о наших замыслах и может выступить с публичным документом, который поставит и нас, и Брандта в затруднительное положение».

В письме видим сразу два ключевых пассажа: «если Брандт не дрогнет» и «публичный документ Солженицына». Что это значит? Дело в том, что Солженицын вовсе не стремился за границу. Еще в 1970 году, когда ему присудили Нобелевскую премию, он отказался ехать ее получать. Расхожая версия – его не выпустили. На самом деле ему предлагали выезд. Вот что говорит стенограмма заседания Политбюро (слова Андропова):

«…Мы ему предлагали поехать за получением Нобелевской премии за границу, но он поставил вопрос о гарантиях возвращения его в Советский Союз…».

Отчасти поэтому в Москве опасались, что Брандт может в последний момент передумать, а Солженицын – просто отказаться ехать. Достаточно было одного публичного заявления – «Я остаюсь», – и вся операция рассыпалась бы. В неловком положении оказались бы и Брежнев, и Брандт.

Насколько серьезно к этому готовились, видно из следующего документа, Записки Андропова от 9 февраля членам Политбюро:

Записка КГБ при СМ СССР № 388-А, 9 февраля 1974 года. Совершенно секретно. Особая папка.

«8 февраля наш представитель имел встречу с доверенным лицом Брандта с целью обсудить практические вопросы, связанные с выдворением Солженицына из Советского Союза в ФРГ».

Обратите внимание: «наш представитель», «доверенное лицо Брандта» – ни фамилий, ни должностей. Даже