Поначалу мне казалось, что это хорошо. Раз у меня больше времени, значит, больше шансов, что я придумаю, как сорвать план Элпидофтороса.

Чтобы не поддаться хаосу безделья и уныния, я установил себе строгий распорядок дня. После пробуждения мылся и брился, используя бритву погибшего землянина. Затем следовала молитва, а после – пробежка, ровно десять кругов по палубе. Здоровался со всеми жильцами, кто попадался на пути. Отвечали только маленькие габреоны, которые что-то весело чирикали и махали своими гибкими ручками-щупальцами. Я представлял, что они так мило здороваются со мной, и потому приветствовал их с особой сердечностью.

Перестал это делать после того, как Прадед сварливым тоном объяснил, что они на самом деле говорят: «Прекрати акустические истечения!» Или, если коротко: «Заткнись!»

С шерсами и муаорро тоже перестал здороваться. Они просто игнорировали меня, и я решил отвечать им тем же.

После пробежки я завтракал пайком из синего рюкзака, который некогда передал «отцу». Затем, достав планшет и подключив его к одному из пауэрбанков, работал над созданием этих записей. Да, именно тогда я начал это делать, лелея надежду, что скрупулезное восстановление событий прошлого поможет обнаружить некий упущенный мною ранее ключ к спасению, к тому, как сорвать план Элпидофтороса. Увы, обнаружил я в итоге лишь собственную непроходимую тупость.

Затем я шел «гулять» – опять десять кругов, но теперь не бегом, а шагом. Размышлял о плане Хозяина и вообще о манере его действий, пытался понять эту тварь.

Наступало время обеда, для которого я готовил на газовой горелке незатейливые блюда из земных припасов – суп или кашу с сухофруктами. В общем, что-то горячее.

После обеда читал Евангелие от Марка. Это была моя единственная бумажная книга. Планшет, конечно, содержал обширную библиотеку и фильмотеку, но я не мог позволить себе расточать заряд пауэрбанков, чей ресурс был ограничен и невосполним в условиях корабля. Розеток ведь тут не было. Попытки использовать крошечную солнечную панель ни к чему не привели – здешний свет был слишком слаб.

Читать снова и снова одну и ту же книгу – в подростковом возрасте я такого не понимал. Я тогда же впервые прочитал все четыре Евангелия, а когда бабушка предложила прочитать снова, с недоумением ответил:

– Я ведь уже знаю сюжет. Иуда предал, Христа распяли, Он потом воскрес и улетел на небо. Зачем перечитывать?

Я даже удивлялся тому, что евангелисты при первом упоминании Иуды сразу же добавляли, что он и предал Иисуса. «Зачем спойлерить? – думалось мне. – Придержали бы интригу до конца».

Бабушка сказала, что я просто мелкий и не понимаю, что люди читают Евангелие не ради сюжета. Потом, мол, повзрослею и пойму. Не знаю, достаточно ли я повзрослел к тридцати годам, но тогда, в те полтора месяца, Евангелие стало для меня спасением. Способом хотя бы на краткое время убежать с корабля Хозяев.

Бережно открывая пожелтевшие страницы, я начинал читать: «И опять начал Иисус учить при море; и собралось к Нему множество народа, так что Он вошел в лодку и сидел на море, а весь народ был на земле, у моря. И учил их притчами много…» И в эти моменты уходило на задний план все, что угнетало меня снаружи и что терзало внутри, и я как будто оказывался там, на берегу Галилейского моря. Стоял в толпе, щедро залитой солнечным светом, смотревшей на Иисуса в лодке и слушавшей Его притчи… Это приносило успокоение и утешение. На какое-то время.

С удивлением я заметил, что каждое прочтение было событием, в ходе которого неизменный текст порождал новые смыслы, актуальные для текущего контекста. А еще при каждом новом чтении попадались стихи, которые я как будто видел впервые! Удивительно.

После чтения Евангелия я еще немного работал – перечитывал свои заметки, иногда что-то добавлял, но чаще просто упорядочивал написанное ранее. Новой информации более не поступало. С Прадедом мы почти не разговаривали. Я рылся в обрывках его памяти, но они были подобны высохшему руслу – ничего ценного, только пыль былых времен.

Что касается моих мучительных попыток найти выход, Прадеду не о чем было беспокоиться и не о чем докладывать Элпидофторосу. Потому что я ничего не мог придумать. У меня были газовые баллоны и зажигалки; соединив их вместе, я мог бы устроить взрыв, но это нанесло бы жилблоку даже меньше ущерба, чем ему уже нанесло время. Оставило бы лишь пару больших подпалин. Здесь не было ничего ценного для Хозяина. А добраться до двигателей или иных важных узлов корабля я не мог.

В конце дня была небольшая прогулка (четыре круга по палубе), во время которой я читал наизусть вечерние молитвы. Затем ужин из батончиков, принадлежавших убитым солдатам. Чай. Импровизированный душ холодной водой с помощью миски.

Перед тем как отправиться спать, я ножом выскребал на стене черточку. Это значило, что прошел еще один день. Черты я резал рядами по десять. Видел так в кино про заключенных. Способ хороший. Мой персональный календарь, защита от временнóй дезориентации. Когда все дни на одно лицо, легко потеряться. Не раз и не два именно эти черточки помогали мне понять, сколько же времени прошло.

Ближе к потолку я выскреб в стене большой восьмиконечный православный крест – точку опоры для взгляда во время молитвы. И хотя шансов на то, что кто-то из людей прочитает это, не было, я также вырезал сообщение о себе. Имя, звание, когда попал сюда… Послание в бутылке, брошенной в океан космического равнодушия.

Постепенно становилось хуже. Обстановка угнетала все больше. Прадед почти все время молчал, и я действительно чувствовал себя одиноким. Наверное, на необитаемом острове это бы не переживалось так остро, как среди разумных существ, которые просто игнорировали меня. Худший вид невидимости – это когда тебя не видят не потому, что не могут, а потому, что не хотят.

Это было странно. Хозяин обязал некоторых из них выучить наш язык. И вот на корабле появился человек! Неужели не интересно пообщаться с тем, чей язык тебя заставили выучить?

Но если их не интересую я, почему их не интересуют хотя бы мои вещи? У меня их много, а у остальных почти ничего, судя по их каютам. Я готов был поделиться, но они ни о чем не просили.

Во время прогулок я заглядывал в жилые каюты через открытые входные проемы. Пытался понять жизнь соседей, уловить в ней хоть что-то знакомое. Ученый во мне не