она. И никогда не узнает. Секрет. Что-то, чего никто не должен знать, о чем нельзя говорить. И я молчала. Просто мотала головой. Должно быть, она решила, что я тупая. Но я не могла ничего сказать. Понимаете, о чем я? Я думала, что знаю такое, что ей и не снилось. Теперь, спроси меня кто-нибудь снова то же самое, про мои мечты и все такое, я бы им сказала.

– И что бы вы сказали, дорогая? – Я уже держу ее за другую руку. Но ничего не делаю с ногтями. Просто держу и жду, что услышу.

Она подается вперед в кресле. Пытается забрать руку.

– Что бы вы сказали?

Она вздыхает и откидывается назад. Руку не отнимает.

– Я бы сказала: «Мечты, знаете ли, – это то, после чего приходит реальность». Вот что я сказала бы.

Она разглаживает юбку на коленях.

– Если бы кто-нибудь спросил, вот что я бы сказала. Но не спросят.

Она снова выдыхает.

– Долго еще? – говорит она.

– Недолго, – отвечаю.

– Вы не знаете, каково это.

– Знаю, – говорю я. Придвигаю табурет прямо к ее ногам.

Начинаю рассказывать, как оно было до переезда сюда и как оно все еще и есть. Но именно тут Харли выходит из спальни. Он на нас не смотрит. Я слышу, как в спальне бормочет телевизор. Харли подходит к раковине и наливает стакан воды. Запрокидывает голову, чтобы пить. Кадык ездит вверх-вниз.

Я сдвигаю сушуар и касаюсь волос по сторонам ее головы. Приподнимаю локон.

– Вы прямо как новенькая, милочка.

– Если бы.

Мальчики всё плавают целыми днями, каждый день, пока не начинается школа. Бетти все работает. Но почему-то больше не приходит делать прическу. Не знаю, почему так. Может, ей не понравилось, как я делаю. Иногда я лежу без сна, Харли рядом спит, как камень, а я пытаюсь представить себя на месте Бетти. Гадаю, что бы я сделала.

Холиц посылает сына с платой за квартиру первого сентября, и первого октября тоже. Он все так же платит наличными. Я беру у мальчика деньги, пересчитываю купюры прямо при нем и выписываю квитанцию. Холиц нашел какую-то работу. Я так думаю, во всяком случае. Он каждый день уезжает на универсале. Я вижу, как он уезжает рано утром и возвращается под вечер. А она проходит мимо окна в десять тридцать и возвращается в три. Если видит меня, слегка машет. Но без улыбки. Потом я снова вижу ее в пять, она идет назад в ресторан. Чуть позже подъезжает Холиц. Так идет до середины октября.

Тем временем супруги Холиц свели знакомство с Конни и ее патлатым дружком Риком. А также с Картошкой и новой миссис Кобб. Иногда в выходной после обеда я вижу, как все они сидят у бассейна с напитками в руках, слушая портативное радио Конни. Однажды Харли сказал, что видел их всех за зданием, в зоне для барбекю. Тогда они тоже были в купальниках и плавках. Харли сказал, что у шведа грудная клетка как у быка. Харли сказал, что они ели хот-доги и пили виски. И что они были пьяны.

Была суббота, двенадцатый час ночи. Харли спал в своем кресле. Скоро мне надо было вставать и выключать телевизор. Когда я это делала, то знала, что Харли проснется. «Зачем ты выключила? Я смотрел». Вот что он скажет. Вот что он всегда говорил. В общем, телевизор работал, у меня на голове были бигуди, на коленях журнал. Я порой поднимала взгляд. Но не могла сосредоточиться на экране. Они все были там, у бассейна, – Картошка и Линда Кобб, Конни Нова и патлатый, Холиц и Бетти. У нас есть правило, что нельзя быть у бассейна после десяти. Но той ночью им было плевать на правила. Если Харли проснется, он выйдет и скажет что-нибудь. Я не против веселья, но пора им уже заканчивать. Я все время вставала и подходила к окну. Все, кроме Бетти, были одеты для бассейна. Она была все еще в форме официантки. Но без туфель, со стаканом в руке, и пила наравне с остальными. Я все откладывала момент, когда придется выключить телевизор. Тут кто-то из них крикнул что-то, а другой подхватил и начал смеяться. Я посмотрела и увидела, как Холиц допивает свой стакан. Поставил его на вымостку у бассейна. Подошел к кабинке для переодевания. Подтащил стол и забрался на него. Потом – казалось, ему это ничего не стоит – залез на крышу кабинки. Это правда, подумала я, он сильный. Патлатый хлопает в ладоши, как будто полностью за. Другие тоже подначивают Холица. Знаю, что мне придется выйти и положить этому конец.

Харли обмяк в кресле. Телевизор все еще работает. Осторожно открываю дверь, выхожу и закрываю за собой. Холиц на крыше кабинки. Они его подначивают. «Давай, ты сможешь». «Только пузом не плюхнись». «Слабо́ тебе». Все такое.

Потом я слышу голос Бетти:

– Холиц, окстись, что ты делаешь!

Но Холиц только стоит на краю. Смотрит вниз, на воду. Кажется, прикидывает, какой разбег нужен, чтобы допрыгнуть. Пятится к дальней стороне крыши. Плюет на ладонь и трет руки. Картошка кричит:

– Вот так! Теперь пути назад нет.

Я вижу, как тело ударяется о вымостку. И слышу тоже.

– Холиц! – кричит Бетти.

Все бегут к нему. Когда я подхожу, он уже сидит. Рик держит его за плечи и кричит ему в лицо:

– Холиц! Алё!

У Холица на лбу рана и глаза стеклянные. Картошка и Рик помогают ему сесть на стул. Кто-то сует ему полотенце. Но Холиц держит полотенце так, будто не знает, что с ним делать. Кто-то другой протягивает ему напиток. Но Холиц и с этим не знает, что делать. Ему все еще что-то говорят. Холиц подносит полотенце к лицу. Потом отводит руку и смотрит на кровь. Просто смотрит, и все. Похоже, он ничего не понимает.

– Дайте взглянуть. – Обхожу стул и встаю перед ним. Дело плохо. – Холиц, вам нехорошо?

Но Холиц только смотрит на меня, а потом его взгляд съезжает куда-то.

– По-моему, его надо везти в больницу.

Когда я это говорю, Бетти смотрит на меня и начинает качать головой. Переводит взгляд обратно на Холица. Дает ему другое полотенце. Она вроде бы трезвая. Но остальные пьяны. Пьяны – это самое мягкое, что можно о них сказать.

Картошка слышит мои слова и говорит:

– Давайте отвезем его в больницу.

– Я тоже поеду, – говорит Рик.

– Поедем все, – говорит Конни Нова.

– Лучше держаться вместе, – говорит Линда