банкой газировки. Но телевизор еще не включил. Говорю, что не знаю. Так и есть. Жду, что он еще скажет. Но он больше ничего не говорит. Качает головой. Кажется, думает о чем-то. Потом жмет кнопку, и телевизор оживает.

Жена Холица находит работу. Официанткой в итальянском ресторане в паре кварталов отсюда. Смена вразбивку: обслуживает обед, потом идет домой и обратно ко времени, когда начинают подавать ужин. Сама себя встречает по дороге. Мальчики плавают весь день, а Холиц сидит дома. Не знаю, чем он там занят. Однажды я делала ей прическу, и она кое-что рассказала. Сказала, что пошла в официантки сразу как закончила школу и так познакомилась с Холицем. Подавала ему блинчики где-то в Миннесоте.

В тот день, утром, она зашла и спросила, не окажу ли я ей услугу. Она хотела, чтобы я сделала ей прическу после обеденной смены и отпустила вовремя к ужинной. Смогу ли я? Я сказала, что проверю, есть ли у меня время. Пригласила войти. Было уже градусов сто, не меньше.

– Знаю, что надо было заранее записаться, – сказала она. – Но я когда вернулась с работы вчера вечером, глянула в зеркало и увидела – корни отросли. Сказала себе: «Нужно подкрасить». А я не знаю, куда еще можно пойти.

Нахожу пятницу, 14 августа. Страница пуста.

– Можно в полтретьего или в три, – говорю я.

– Лучше в три, – говорит она. – Мне надо бежать, а то опоздаю. Управляющий страшный гад. До встречи.

В полтретьего я говорю Харли, что у меня клиентка, так что пускай идет смотреть бейсбол в спальне. Харли ворчит, но сматывает шнур и выкатывает телевизор. Закрывает дверь. Я проверяю, все ли готово. Раскладываю журналы, чтобы легко было достать. Потом сажусь у сушилки и подпиливаю ногти. На мне розовый халат, который я надеваю, когда делаю прически. Продолжаю подпиливать ногти и поглядываю в окно.

Она проходит мимо окна, потом жмет кнопку звонка.

– Входите! – кричу я. – Не заперто.

На ней черно-белая форма с работы. Я думаю о том, что мы обе в форме.

– Садитесь, дорогая, и начнем. – (Она смотрит на пилочку для ногтей.) – Я еще и маникюр делаю.

Она устраивается в кресле и втягивает воздух.

– Запрокиньте голову, – говорю я. – Вот так. Закройте глаза, хорошо? Просто расслабьтесь. Я сначала помою вам голову и подкрашу корни. Потом посмотрим. Сколько у вас времени?

– Мне назад к полшестому.

– Все успеем.

– Я могу поесть на работе. Но не знаю, как будут Холиц и мальчики с ужином.

– Прекрасно обойдутся без вас.

Включаю горячую воду и вижу, что Харли оставил мне грязь и траву. Подтираю за ним и начинаю заново.

– Если захотят, дойдут до угла, где гамбургеры. Это только на пользу.

– Не дойдут. В любом случае я не хочу, чтобы им пришлось туда идти.

Это не мое дело, так что я больше ничего не говорю. Взбиваю пену как надо и приступаю к работе. После мытья, полоскания и укладки сажаю ее под сушуар. Она закрывает глаза. Я думаю, что, может, она заснула. Беру ее руку и начинаю.

– Не надо маникюра. – Она открывает глаза и отдергивает руку.

– Не волнуйтесь, миленькая. Первый маникюр всегда бесплатно.

Она возвращает мне руку и берет журнал, кладет на колени.

– Они его дети, – говорит она. – От первой жены. Он был разведенный, когда мы познакомились. Но я их люблю как родных. Сильнее некуда. Даже если б они были мне родные.

Убавляю сушуар на деление, и теперь он тихо, ровно гудит. Продолжаю заниматься ее ногтями. Рука начинает расслабляться.

– Она бросила их, Холица и мальчиков, на Новый год десять лет назад. И ни слуху ни духу. – Вижу, она хочет рассказать об этом. Я не против. У меня в кресле все любят поговорить. Я продолжаю работать пилочкой. – Холиц получил развод. Потом мы начали встречаться. Потом поженились. Долгое время у нас была жизнь. Когда получше, когда похуже. Но мы думали, что движемся к какой-то цели. – Она качает головой. – Но тут что-то случилось. То есть с Холицем что-то случилось. В числе прочего он увлекся лошадьми. Одной конкретной скаковой лошадью, он ее купил, понимаете – задаток, потом платить раз в месяц. Выставлял ее на бега. Так же вставал до рассвета, как раньше, так же делал дела по дому и все такое. Я думала, все в порядке. Но что я понимаю. Если честно, официантка из меня так себе. Думаю, эти итальяшки уволят меня в два счета, только дай повод. Или без повода. Что, если меня уволят? Что тогда?

– Не волнуйтесь, милая. Не уволят, – говорю я.

Вскоре она берет другой журнал. Но не открывает. Только держит и продолжает говорить.

– В общем, эта его лошадь. Бодрая Бетти. Бетти – это шутка такая. Но он сказал, что она не может не выиграть, если назвать ее в мою честь. Победитель, ага. На самом деле она каждый раз, как бежала, проигрывала. Каждый забег. Дохлая Бетти, вот как ее надо было назвать. Поначалу я сходила на несколько скачек. Но лошадь всегда шла девяносто девять к одному. Такие ставки. Что ни говори про Холица, а он упрямый. Не сдавался. Ставил на свою лошадь и ставил. Двадцать долларов на победителя. Пятьдесят долларов на победителя. Плюс все прочее, что нужно, если держишь лошадь. Я знаю, вроде бы это мелочи. Но набегает. А когда шансы такие – девяносто девять к одному, – знаете… Иногда он ставил на комбинацию. Спрашивал, понимаю ли я, сколько мы заработаем, если лошадь выиграет. Но она не выигрывала, и я перестала ходить на скачки.

Я продолжаю делать свое дело. Все внимание устремляю на ее ногти.

– У вас красивые кутикулы, – говорю я. – Посмотрите на свои кутикулы. Видите эти полумесяцы? Значит, кровь хорошая.

Она подносит руку к глазам и смотрит.

– С ума сойти. – Она пожимает плечами.

Я снова беру ее руку, она не возражает. Она еще не все рассказала.

– Когда я училась в школе, у нас была психолог, и однажды она позвала меня к себе в кабинет. Она всех девочек вызывала, по одной. «О чем ты мечтаешь? – спросила она меня. – Кем ты себя видишь через десять лет? Через двадцать лет?» Мне было шестнадцать или семнадцать. Еще ребенок. Я не могла придумать, что ответить. Просто сидела как пень. Психолог была примерно моих нынешних лет. Мне казалось, что она старая. Она старая, говорила я себе. Она-то уже одной ногой в могиле. И мне казалось, я знаю что-то, чего не знает