class="p1">– Я понимаю, – произнес он наконец. – Не скрою, с тех пор как вы появились в этом доме, моя жизнь и жизнь детей сильно переменилась. – Приступ головной боли заставил его зажмуриться. – Голова разламывается, – сказал он. – Мочи нет.

Миссис Уэбстер потрогала его лоб рукой.

– Температура у вас все еще держится, надо сбить. Принесу еще аспирина. Я ведь пока здесь, так побуду у вас за доктора.

– Моя жена советует мне записывать свои ощущения во время болезни, – сказал Карлайл. – Считает, что неплохо бы описать состояние человека, которого трясет лихорадка. Чтобы потом прочесть. И обрести некое откровение. – Карлайл криво усмехнулся. На глаза ему навернулись слезы. Он вытер их ладонью.

– Ну так я схожу за аспирином и соком, а потом пойду погулять с детьми, – сказала миссис Уэбстер. – Как видно, лепка им уже наскучила.

Но Карлайл задержал ее, боясь остаться один. Ему хотелось выговориться перед ней. Он откашлялся:

– Миссис Уэбстер, выслушайте меня. Мы с женой долгое время любили друг друга – любили так, как никто на свете. И этих вот малюток – тоже. Думали… уверены были, что вместе и состаримся. И не сомневались, что будем делать то, что нам нравится, и жить рука об руку. – Он покачал головой. В эту минуту ему казалось, что нет ничего печальнее того, что отныне всё они будут делать врозь.

– Хорошо, хорошо, – сказала миссис Уэбстер и погладила его руку.

Карлайл выпрямился и заговорил опять. А дети между тем подошли к дивану. Миссис Уэбстер погрозила им пальцем и прижала его к губам. Карлайл подумал: «Пусть и они послушают. Их это тоже касается». Дети, казалось, поняли, что от них требуют тишины, и, усевшись у ног миссис Уэбстер, даже сделали вид, будто внимательно слушают. Спустя же минуту стали валяться на ковре и хихикать. Но миссис Уэбстер строго посмотрела на них, и они утихли.

Карлайл продолжал говорить. Сначала ему мешала боль в голове, к тому же как-то неловко было сидеть в пижаме перед этой пожилой женщиной, которая терпеливо его слушает. Но потом боль прошла, и он почувствовал себя непринужденней. Свой рассказ он начал с середины – с того времени, как на свет появились их дети. Но затем вернулся к той поре, когда Айлин было восемнадцать, а ему девятнадцать, когда оба они были влюблены, просто сгорали от любви.

Он перестал вытирать лоб. Облизал пересохшие губы.

– Продолжайте, – сказала миссис Уэбстер. – Мне это все понятно. Говорите, говорите, мистер Карлайл. Иногда это на пользу. Надо иногда человеку высказать то, что наболело. Да и мне интересно вас послушать. И вы душу облегчите. Один раз и со мной нечто похожее случилось, вроде того, что вы о себе рассказываете. Любовь. Вот она какая.

Дети так на ковре и заснули. Кит держал большой палец во рту. Карлайл все еще продолжал говорить, когда в дверь постучали: это был мистер Уэбстер, он приехал за женой.

– Присядь, Джим, – сказала миссис Уэбстер. – Не будем спешить. Продолжайте, мистер Карлайл.

Карлайл кивнул старику, тот кивнул в ответ и принес из столовой стул. Поставил его рядом с диваном, сел, вздохнул, снял с головы кепи и с усталым видом закинул ногу на ногу. Но как только Карлайл заговорил, опустил ногу на пол. Дети проснулись и, сев на ковре, стали озираться по сторонам. К этому времени Карлайл уже выговорился и умолк.

– Ну вот и славно, – сказала миссис Уэбстер. – Молодчина. У вас хорошая закваска. И у нее, то есть у миссис Карлайл, тоже. Помните об этом. Все у вас будет хорошо, дайте лишь срок.

Она встала и сняла фартук. Мистер Уэбстер тоже встал и надел кепи.

Карлайл проводил их до двери, все обменялись рукопожатиями.

– До свидания, – сказал Джим Уэбстер и приложил руку к козырьку.

– Желаю вам удачи, – сказал Карлайл.

Миссис Уэбстер сказала, что утром она придет как обычно.

– Отлично! – произнес Карлайл таким тоном, словно уладил важное дело.

Пожилая чета осторожно прошла по дорожке и уселась в грузовичок. Голова Джима Уэбстера нырнула под щиток. Миссис Уэбстер обернулась и помахала Карлайлу рукой.

Стоя у окна и глядя им вслед, он понял: что-то в нем оборвалось. И это «что-то» имеет отношение к Айлин и к его предшествующей жизни. Махал ли он ей, Айлин, когда-нибудь на прощание рукой? Конечно, махал, он знает точно, что махал, только запамятовал. Но он понимал, что это уже прошлое, и чувствовал, что найдет в себе силы смириться с разлукой. Он был уверен, что их совместная жизнь сложилась именно так, как он только что рассказывал. Но она, эта жизнь, уже прошла. И все же память об этой безвозвратно утраченной жизни – как бы он ни отказывался этому верить – станет теперь частью его самого. Точно так же, как память обо всем остальном, что ему довелось пережить.

Он еще раз поднял руку вслед отъезжавшему пикапу. Видел, как пожилые супруги, трогаясь с места, откинулись немного назад. Потом опустил руку и возвратился к детям.

Перевод К. Чугунова

Уздечка[36]

Значит, этот старый универсал с миннесотскими номерами заезжает на парковку перед окном. Впереди мужчина и женщина, сзади два мальчика. На дворе июль, жара за сто[37]. У них загнанный вид. В машине висит одежда; сзади кучей чемоданы, ящики и все такое. Потом мы с Харли сложили вместе, что узнали, и поняли: это все, что осталось, когда банк забрал их дом, их пикап, их трактор, сельхозтехнику и коров.

Прибывшие сидят с минуту, словно собираясь с духом. Кондиционер у нас в квартире работает во всю мочь. Харли сейчас за домом, косит траву. Мужчина и женщина совещаются, потом выходят и шагают к нашей передней двери. Я поправляю прическу и жду, чтобы позвонили второй раз. Иду к двери, чтобы впустить их.

– Ищете квартиру? – говорю я. – Заходите, тут прохладно.

Провожу их в гостиную. Дела я веду в гостиной. Здесь я собираю квартплату, выдаю квитанции и беседую с желающими к нам вселиться. Еще я делаю прически. Я зову себя стилистом. Так у меня написано на карточках. Я не люблю слово «парикмахер». Оно старомодное. В углу гостиной стоит кресло и еще сушуар, который можно подтащить к спинке кресла. И раковина, Харли ее поставил для меня несколько лет назад. Рядом с креслом столик, а на нем всякие журналы. Журналы старые. Многие без обложек. Но пока сидишь под сушуаром, будешь смотреть на что угодно.

Мужчина