– Спасибо, – говорю вслух. Куда бы она ни ехала, я желаю ей удачи. – Удачи, Бетти.

Один ящик комода открыт, и я подхожу закрыть его. В дальнем углу ящика я вижу уздечку, которую нес Холиц, когда вселялся. Должно быть, ее забыли в спешке. Но может, и нет. Может, он оставил ее нарочно.

– Уздечка, – говорю я.

Поднимаю ее к окну и рассматриваю на свету. Не какая-нибудь особенная, просто старая темная кожаная уздечка. Я в них не очень разбираюсь. Но знаю, что часть ее вставляют лошади в рот. Эта часть называется удила. Она сделана из стали. Поводья идут по сторонам головы вверх, где всадник держит их, зажав в пальцах, у шеи лошади. Тянет туда-сюда, и лошадь поворачивает. Все просто. Удила тяжелые и холодные. Когда тебе в зубы суют такую штуку, я думаю, быстро сообразишь. Когда чувствуешь, как она тянет, понимаешь, что пора. Понимаешь, что путь лежит куда-то.

Перевод Т. Боровиковой

Собор[40]

В общем, этот слепой, старый друг моей жены, собирался заехать к нам с ночевкой. Его жена умерла. И он навещал в Коннектикуте родню мертвой жены. От этой родни он позвонил моей жене. Все устроилось. Он приедет поездом, пять часов пути, и моя жена встретит его на вокзале. Она его не видела с тех пор, как работала у него одно лето в Сиэтле десять лет назад. Но она и слепой поддерживали связь. Записывались на пленку и слали друг другу по почте. Я не то чтоб хотел, чтоб он у нас гостил. Я его не знал. А его слепота меня пугала. Слепых я видел только в кино. В кино слепые ходят медленно и никогда не смеются. Иногда их ведут собаки-поводыри. То, что у меня в доме будет гостить слепой, как-то не радовало.

Тем летом в Сиэтле ей нужна была работа. У нее не было денег. Человек, за которого она собиралась замуж в конце лета, учился на офицерских курсах. У него тоже не было денег. Но она любила его, и он любил ее, и т. д. Она увидела объявление в газете: «ТРЕБУЕТСЯ: читать вслух слепому», и номер телефона. Позвонила, пошла, ее тут же наняли. Все лето она работала у этого слепого. Читала ему всякое – дела, отчеты и тому подобное. Помогала привести в порядок его маленький кабинет в окружном собесе. Они подружились, моя жена и слепой. Откуда я все это знаю? Она рассказала. И еще кое-что рассказала. Когда она увольнялась, слепой попросил разрешения потрогать ее лицо. Она согласилась. Она сказала, что он потрогал пальцами все части ее лица, нос, даже шею! Она этого не забыла. Даже пыталась сочинить об этом стих. Она вечно пыталась сочинять стихи. Писала один-два стиха в год, обычно когда с ней случалось что-нибудь очень важное.

Когда мы только начали встречаться, она показала мне этот стих. В нем она вспоминала пальцы слепого и как они двигались по ее лицу. Что чувствовала и что мелькало в голове, когда слепой трогал ее нос и губы. Помню, стих мне не очень понравился. Конечно, ей я об этом не сказал. Может, я просто не понимаю в поэзии. Признаюсь, если я беру что-нибудь почитать, это обычно не стихи.

В общем, этот человек, который вкусил ее первые ласки, будущий офицер, был ее первой детской любовью. Ну пускай. Короче, в конце лета она позволила слепому ощупать себе лицо, попрощалась с ним, вышла замуж за этого своего хахаля с детства, который к тому времени стал младшим офицером, и уехала из Сиэтла. Но они друг друга не теряли, она и слепой. Она первой связалась с ним где-то через год. Позвонила ему как-то ночью с военно-воздушной базы в Алабаме. Хотела поговорить. Они поговорили. Он попросил ее прислать магнитофонную запись, рассказать о своей жизни. Она послушалась. Отправила пленку. На пленке она описала мужа и их армейскую жизнь. Сказала, что любит мужа, но ей не нравится место, где они живут, и то, что муж связан с военно-промышленным как его там. Сказала слепому, что написала стихи и он в них тоже есть. Сказала, что пишет стихи о том, каково быть женой офицера ВВС. Стих был еще не закончен. Она все еще трудилась над ним. Слепой наговорил пленку. Отправил пленку ей. Она записала свою. И так годами. Офицера моей жены переводили с одной базы на другую. Она слала записи с разных баз ВВС: Муди, Магуайр, Макконнелл и, наконец, – Трэвис, рядом с Сакраменто, где как-то ночью почувствовала себя одинокой и оторванной от всех, потому что вечно теряла людей в этой кочевой жизни. Почувствовала, что больше не может. Пошла и проглотила все таблетки и капсулы из аптечки и запила бутылкой джина. Потом залезла в горячую ванну и отключилась.

Но она не умерла – ее вырвало. Стошнило. Ее офицер – зачем ему вообще имя? он первая детская любовь, чего ему еще? – вернулся домой откуда-то, нашел ее и вызвал «скорую». Потом она и об этом рассказала под запись и отправила слепому. Годами она писала на пленку все подряд и тут же отсылала. Думаю, помимо годовых стихов, это было ее главным хобби. В одной записи она рассказала слепому, что решила пожить отдельно от офицера. В другой – что развелась. Мы с ней стали встречаться, и, конечно, она рассказала об этом своему слепому. Она рассказывала ему все – во всяком случае, мне так казалось. Однажды она спросила, не хочу ли я послушать последнюю запись слепого. То было год назад. Она сказала, что там и про меня есть. И я согласился послушать. Принес выпить, и мы устроились в гостиной. Приготовились слушать. Сперва жена вставила пленку в магнитофон и подкрутила верньеры. Потом нажала на рычажок. Пленка заскрипела, и кто-то заговорил этак громко. Моя жена сделала потише. После нескольких минут ничего не значащей болтовни я услышал в устах этого незнакомца, этого слепого, которого я в глаза не видал, собственное имя! А потом вот что: «Судя по всему, что ты о нем рассказала, я могу лишь заключить…» Но тут нас прервали, в дверь постучали или еще что, и мы больше не вернулись к записи. Может, и к лучшему. С меня хватило того, что я услышал.

И вот теперь этот самый слепой собрался