сам он этого не знал и прекратить не мог. Жуть. Я глядел на его лицо и видел, как зрачок левого глаза съехал к носу, а правого – пытался остаться на месте. Но тщетно; этот глаз блуждал без ведома и желания хозяина.

– Давайте я вам налью, – сказал я. – Что предпочитаете? У нас есть всего понемножку. Так мы проводим время.

– Я больше по скотчу, друг, – тут же ответил он все тем же зычным голосом.

– Ясно, – сказал я. «Друг!» – Конечно. Я так и знал.

Он коснулся пальцами чемодана, который стоял рядом с диваном. Ищет ориентиры. Его трудно винить.

– Я отнесу это наверх, к тебе в комнату, – сказала моя жена.

– Нет, не надо, – громко сказал слепой. – Отнесем, когда я пойду наверх.

– Немного воды в скотч? – спросил я.

– Совсем капельку, – сказал он.

– Я так и знал, – сказал я.

– Буквально капельку. Знаешь, есть такой ирландский актер, Барри Фицджеральд? Я как он. Фицджеральд говорил: «Когда я пью воду, я пью воду. Когда я пью виски, я пью виски».

Моя жена рассмеялась. Слепой подвел руку под бороду. Медленно приподнял ее и отпустил.

Я приготовил напитки, три больших стакана скотча, и плеснул воды в каждый. Потом мы сели поудобней и заговорили о поездке Роберта. Сперва долгий перелет с западного побережья в Коннектикут, обсудили это. Потом поезд из Коннектикута сюда. В связи с этой частью пути мы выпили еще.

Я вспомнил, что где-то читал, будто слепые не курят, якобы потому, что не видят дым, который выдыхают. Я понял, что знаю про слепых только это и ничего больше. Но этот слепой докуривал сигарету до самого фильтра и раскуривал другую. Этот слепой забил пепельницу окурками, и моя жена ее вытряхнула.

Когда мы сели ужинать, то выпили еще. Моя жена положила Роберту полную тарелку отбивных, запеченной картошки и стручковой фасоли. Я намазал ему маслом два ломтя хлеба.

– Вот ваш хлеб с маслом, – сказал я. И глотнул из своего стакана. – А теперь помолимся, – сказал я, и слепой склонил голову. Моя жена уставилась на меня, разинув рот.

– Помолимся, чтобы телефон не зазвонил и еда не остыла, – сказал я.

Мы налегли. Мы съели всю еду, что была на столе. Мы ели так, будто завтра не наступит. Мы не говорили. Мы ели. Мы жрали. Смели все, что было приготовлено. Серьезно подошли к делу. Слепой сразу нашел свою еду и точно знал, где что лежит в тарелке. Я с восхищением смотрел, как он работает ножом и вилкой. Он отрезал два кусочка мяса, отправлял вилкой в рот, потом загребал запеченной картошки, потом фасоли, потом отрывал кусок хлеба с маслом и съедал. И запивал все это большим глотком молока. Еще он порой орудовал пальцами и, похоже, совершенно этого не стеснялся.

Мы съели всё, включая полпирога с клубникой. Мы сидели как оглушенные. На лицах проступила испарина. Наконец мы встали из-за стола, оставив грязные тарелки. Мы не оглянулись. Мы проследовали в гостиную и упали по прежним местам. Роберт с моей женой сели на диван. Я сел в большое кресло. Мы выпили еще по две-три порции, пока моя жена обсуждала с Робертом важные события последних десяти лет. Я большей частью просто слушал. Порой вставлял пару слов. Я не хотел, чтобы слепой решил, будто я ушел, и не хотел, чтобы она думала, будто я чувствую себя брошенным. Они говорили о том, что случилось с ними – с ними! – за эти десять лет. Я тщетно ждал, когда же со сладостных уст жены слетит мое имя: «А потом в мою жизнь вошел мой милый муж…» – что-нибудь такое. Но ничего такого не услышал. Они всё говорили о Роберте. Похоже, он перепробовал все на свете, этакий слепой мастер на все руки. Но в последнее время они с женой были дистрибьюторами «Амвей» – насколько я понял, этим и зарабатывали на жизнь, какую ни на есть. Слепой еще увлекался любительской радиосвязью. Он этим своим громким голосом рассказывал о беседах с такими же любителями с Гуама, с Филиппин, с Аляски и даже с Таити. Он сказал, что у него в тех местах много друзей, на случай, если он как-нибудь решит там побывать. Временами он повертывал незрячее лицо ко мне, клал руку под бороду, о чем-нибудь спрашивал. Как давно я работаю на нынешнем месте? (Три года.) Нравится ли мне там? (Нет.) Намерен ли я там оставаться? (А у меня есть выбор?) Наконец, когда мне показалось, что он выдыхается, я встал и включил телевизор.

Моя жена раздраженно посмотрела на меня. Она уже закипала. Потом поглядела на слепого и сказала:

– Роберт, у тебя есть телевизор?

– У меня два телевизора, дорогая, – сказал слепой. – Цветной и черно-белый, старая рухлядь. Как ни странно, когда я включаю телевизор, а я его постоянно включаю, то именно цветной. Странно, правда?

Я не знал, что на это сказать. Мне совершенно нечего было на это сказать. У меня не было мнения. И я смотрел новости, пытаясь слушать, что говорит диктор.

– Это цветной телевизор, – сказал слепой. – Не спрашивайте как, но я знаю.

– Мы обменяли старый на новый с приплатой, – сказал я.

Слепой снова отпил из стакана. Приподнял бороду, понюхал ее и отпустил. Подался вперед на диване. Поместил пепельницу на журнальный столик, поднес зажигалку к сигарете. Откинулся на спинку дивана и скрестил ноги в лодыжках.

Моя жена прикрыла рот рукой, а потом зевнула. Потянулась. Она сказала:

– Пожалуй, схожу наверх, надену халат. Переоденусь, пожалуй, во что-нибудь. Роберт, располагайся поудобнее, – сказала она.

– Мне удобно, – сказал слепой.

– Я хочу, чтобы тебе было удобно в этом доме, – сказала она.

– Мне удобно, – сказал слепой.

Когда она ушла, мы со слепым послушали прогноз погоды, а потом спортивные новости. Ее не было уже так долго, что я не знал, вернется ли она. Думал, может, она легла спать. Мне хотелось, чтобы она снова пришла. Я не хотел оставаться наедине со слепым. Я спросил, не хочет ли он еще выпить, и он сказал – конечно. Потом я спросил, не хочет ли он покурить со мной травы. Я сказал, что у меня как раз косяк скручен. На самом деле нет, но я собирался его скрутить вот прям щас.

– Я попробую за компанию, – сказал он.

– Отлично, – сказал я. – То, что надо.

Я принес нам выпивку и сел рядом со слепым на диван. Затем скрутил для нас два толстых косяка. Раскурил один и передал ему. Вложил