жаднее, и каждая из них тянулась к раме так, будто та была не железкой со стеклом, а свежей раной, в которую можно запустить пальцы и высосать все, что только есть и даже больше. Свет в круговых линиях мигнул, дернулся и стал каким-то тусклым, желтоватым. Как лампа в подъезде перед тем, как окончательно перегореть.

— Закрывай! — рявкнул Дмитрий.

— Как? Чем?!

— Да чем угодно, Лиз, только не стой столбом!

Очень мило.

Я и сама понимала, что стоять сейчас — это прекрасный способ всем дружно откинуться, причем максимально тупо. Проблема была в том, что я понятия не имела, что делать. Архивный слой не выглядел как дверь, которую можно просто захлопнуть ногой. Скорее уж как вскрытая память целого мира. А у памяти, как выяснилось, отвратительная привычка не закрываться, когда уже полезло наружу все самое страшное.

Дмитрий метнулся к раме первым. Положил ладонь прямо на темный металл, и от его пальцев по поверхности пошли резкие серебристые вспышки. Черные прожилки рванулись к нему сразу, как собаки на кровь.

Он даже не дернулся. Только зубы сжал сильнее.

— Смотри дальше! — процедил он, не оборачиваясь.

— Ты издеваешься?! То закрывай, то смотри?

— Пока я держу — смотри!

Я смотрела на него. На белую, как известь, шею. На напряженную спину и слишком прямые плечи. На то, как по его руке вверх, под манжету, уже ползет черная жила.

И поняла одну очень простую вещь: если начну сейчас спорить, все рухнет намного быстрее.

— Ненавижу тебя. — выдохнула я.

— Позже.

— Обязательно.

Я шагнула обратно к раме.

Ладонь легла на металл уже почти сама. Не потому, что я знала, что делаю. Скорее наоборот — потому что в последние дни я все чаще переставала понимать, где заканчивается мое решение и начинается то странное знание, которое как будто уже жило во мне отдельной жизнью. Оно просто толкало. Сюда. Так. Сейчас.

Стоило коснуться рамы, как мир вокруг дрогнул, стал глубже. Словно я не смотрела запись, а заглянула внутрь себя, раскрывая то, что до сих пор было запечатано, скрыто. Резко, больно, без спроса. Я даже не успела выругаться — горло сдавило ледяной судорогой, а потом воздух и свет распались на осколки.

* * *

Темный зал был реальнее, чем все, что я видела в Мнемозине.

Не потому, что он был красивее. Красоты там вообще не было. Круглый, пустой, слишком тихий, с этим дурацким стеклянным столом посередине и ровным светом сверху, который делал всех бледнее и злее. Просто это место дышало не воспоминанием, а настоящим прошлым. Не картинка, не отражение. Событие.

Я — та, прошлая, настоящая в том забытом времени — стояла у стола и смотрела на них двоих так, будто мне предложили выбор между очень плохим и совершенно невообразимо худшим.

Дмитрий сидел чуть боком, все еще с порезанной губой, в расстегнутой темной рубашке, злой до дрожи. Не театрально и пафосно злой. Хуже. Молчащий. С тем видом, когда не кричат только потому, что если рот открыть, то полетит уже не крик, а что-то поопаснее.

А Джей…

У меня даже сейчас внутри все дрогнуло и сжалось от боли.

Он выглядел моложе и старше одновременно. Чертов фокус, который у него всегда получался лучше всего. Совсем юный лицом, гибкий, тонкий, с темными волосами и почти невыносимо яркими зелеными глазами — и при этом такой усталый, будто не спал столетиями. Впрочем, почему “будто”? Возможно, так оно и было.

Он опирался ладонями о стол и смотрел не на меня, не на Дмитрия — на нас обоих сразу, как на две проблемы, которые он очень любит, но совершенно не знает что с ними делать.

— Повтори еще раз, — сказала я. И голос у меня в этой памяти был резче, чем сейчас. Моложе. Злее. — Только медленно, чтобы даже до меня, глупой, дошло, насколько это все безумно и опасно.

— Лиз, — начал Джей.

— Нет. Не надо мне тут “Лиз”. — Я стукнула ладонью по столу. — Еще раз. С самого начала. Ты — создатель Игры. Он — не просто “сильный игрок”, а живой антивирус, которого ты сам сделал, сам прописал программу. Ваш уютный братский союз развалился потому, что ты однажды взял и ушел. А теперь вы оба рассказываете мне, что единственный способ хоть что-то исправить — это убить половину Игры и, возможно, себя заодно? Я ничего не упустила?

— Не половину Игры, — очень тихо сказал Дмитрий. — Всю.

Я повернулась к нему. Боже, до чего же мне хотелось в тот момент его ударить. Да и сейчас, если честно, тоже хочется.

— Ты можешь хоть раз не вставлять свои страшные уточнения с таким выражением лица, будто мы обсуждаем меню на ужин?

— Я не умею делать вид, что все не так плохо, как есть.

— Нет, ты просто прекрасно умеешь выбирать момент, чтобы добить меня до конца, да?

— Лиз, — снова вмешался Джей, и в голосе у него прозвучала усталость, от которой мне мгновенно захотелось еще больше злиться. Потому что это нечестно. Нельзя звучать так измученно, когда именно ты вываливаешь на людей такие вещи! — Я понимаю, что—

— Нет, не понимаешь. — Я резко повернулась к нему. — Не надо так говорить. Ты не понимаешь, потому что если бы понимал, не пытался бы подать мне это как “объяснение”. Это не объяснение, Джей! Это приговор!

Он вздохнул и опустил голову. Я слишком хорошо знала этот жест. Он так делал, когда не хотел спорить, потому что спор мог принести лишь еще больше боли. И именно поэтому я не заткнулась.

— А теперь давай к самому прекрасному месту в твоем “шикарном” плане. — Я ткнула пальцем в Дмитрия. — Этот великолепный, прекрасный, ни в чем не виноватый мальчик убивал Игроков, чтобы привлечь твое внимание. Я правильно поняла?

— Не так. — очень спокойно сказал Дмитрий.

— А как?

Он медленно поднял на меня глаза. Голубые. Светлые. И такие злые, что мне на секунду стало не по себе. Всего лишь на секунду.

— Не “чтобы привлечь внимание”. — сказал он. — А чтобы он перестал уходить.

Тишина стала гуще.

Я моргнула. Один раз. Второй. Повернулась к Джею. Тот не смотрел на меня.

— Ты издеваешься? — тихо спросила я.

— Нет. — ответил за него Дмитрий. — К сожалению. Уж над кем, а над тобой я бы издевался вечность!

Я сжала пальцы.

На миг захотелось засмеяться. Нервно, зло, истерично — как угодно. Потому что это было уже слишком. Слишком по-человечески для чудовища и слишком чудовищно для того, что вообще можно