и опускаюсь на стул, не знаю, куда девать руки. Куда девать себя, нет у меня свинцового щита от его эмоций. Мне уже почти больно.

Но Илья не садится передо мной, разворачивается и складывает руки на груди. Запирает себя за замком, закрывшись от меня. Губы бледные, взгляд темный.

– Мы были здесь вдвоем?

– Были, несколько раз. Ты меня приводил, потом сделал доступ, но я никогда не приезжала сюда одна. Только с тобой.

Кивает, смотрит в пол, зрачки двигаются вместе с его беспокойными мыслями.

– Я просто очень хотела, чтобы ты вспомнил…

– Сколько раз? – вновь прерывает меня.

Я задумываюсь, свожу брови.

– Четыре.

– За какой срок? Сколько мы были… – теперь сам не договаривает, но я понимаю, о чем он. Вместе?

Он все же вспомнил?

– Три месяца.

Вновь кивает, взгляд устремлен в пол, но мысли в себя.

Ну же! Вспомни! Если ты бросил таблетки, сейчас самое время! Если вообще задался таким вопросом, осознал, что я здесь была!

Но Илья сжимает губы, коротко их облизывает. Я вижу, как кровь еще больше отливает от его лица и сжатых губ.

– Значит, все сходится.

Глава 35

Полина

– Что сходится?

Почему у меня ощущение, что мне лучше не задавать этого вопроса? Но я не могу больше молчать.

– Где мы еще встречались? – не отводит от меня глаз, и я знаю, он увидит любую ложь, считает ее обостренным восприятием.

Я прикрываю глаза и вспоминаю фото и видео, что тыкал мне в лицо Толкунов. Интересно, Илья помнит про них? Нашел?

– В офисе… – сглатываю, – ночью. Когда все уходили. На стройке. В машине. В отеле. В поездках. В каменной мастерской, – от этих слов он вздрагивает, и я тоже вижу наш почти поцелуй, который так и не случился рядом с вулканическим ониксом.

Да, там тоже было!

В почти поцелуе теперь намного больше смысла. Не для меня, для него.

– Ты вспомнил?

Медленно качает головой.

– Но я знаю, что мы спали. У нас был секс, много. Ты была у меня дома?

Это все очень похоже на допрос и интонация его мне совсем не по нраву. Секс. Но с какой-то стороны это и есть наша «реальность».

– Два или три раза.

– Здесь чаще?

– Да. Илья, я хочу все объяснить.

Поднимает ладонь, останавливая меня.

– Подожди. Я тоже могу многое объяснить, но от тебя я пока хочу только ответов на мои вопросы.

– Тебе это поможет?

– Идем, – протягивает мне руку, и я не могу не взять ее. Помогает встать и ведет в другую комнату, свой кабинет. Здесь минимум мебели, рабочий стол, кресло, скрытые шкафы, огромное окно и экран интерактивной панели черным прямоугольником на стене.

Весь Илья в этом минимализме и функциях.

Подводит меня к экрану.

– Есть эмоции, – говорит, словно сдерживает себя, – есть ощущения и сны, – касается виска и тут же отдергивает руку. Не хочет показывать боль. – А есть факты.

– Факты?

– Факты нельзя оспорить просто из-за наших желаний. Это ведет к ошибкам. К заблуждениям. К самообману.

– Я ничего не понимаю, – смотрю на него, на глянцевый и черный как бездна экран.

Илья без слов касается экрана и тот загорается, являет нашему взору огромную трехмерную схему, где как диковинное дерево или паутина надписи и линии между ними. Я в шоке приоткрываю рот и пытаюсь осознать, охватить своим разумом весь этот масштаб.

Там записаны места, даты, события, имена. Я, Света, Илья, Толкунов. Четыре действующих лица. И по каждому из них целое облако почти несвязанных слов, которые висят в воздухе вокруг или привязаны «ниточками» связей.

Выглядит невероятно… безумно. Или гениально.

И я вдруг понимаю, что это Илья пытался воссоздать свою отсутствующую память. Вот так, вручную собирая осколки, склеивая из них что-то похожее на правду.

На факты.

Но несмотря на мое отличное пространственное мышление и познания в психологии, я не вижу там того же, что видит и он. Это дебри и изнанка его мозга, в которую я будто бы заглянула без спросу, открыв черепную коробку.

Это пугает.

И завораживает одновременно.

Илья стоит полуголым в одних штанах, и полностью обнажённым в своих эмоциях. Выворачивает себя наизнанку. Мясом наружу.

То, как он смотрит на панель, визуальный образ на ней, свое детище, рожденное в муках и бессоннице, заставляет меня ее бояться.

Он касается пальцами своей «паутины» и поворачивает ее, вынуждает меня читать обрывки мыслей, ощущений, ассоциаций, дат и фактов, к ним приклеенных.

Но больше всего меня поражает не это, а цвета, которые он использовал для схемы. Все нити, что тянутся к его собственному имени белого цвета, к Толкунову – серые, к Свете – бирюзовые, к моему имени – красные как артериальная кровь. Они тонкими сплетениями святятся в бирюзовом облаке, как вены или сосуды, а в сердцевине их так много, будто это кровоизлияние в мозг.

Я вижу, как на лице Ильи вздрагивают мышцы, словно ему больно, но он все равно касается пальцами красных линий.

Почему он выбрал этот цвет?

– Это выглядит бредово, но я все сопоставил. Здесь даты моих встреч, события, собранная мной информация из… нейтральных источников. Рабочие расписания, календари, журналы посещений от охраны, финансовые отчеты… Жаль телефона моего не было, я потерял его в аварии.

– Боже, как ты все это собрал? Сколько времени на это ушло? – не могу скрыть свой шок.

– Три дня… может пять. Мне не спалось. – Трет коротко лицо, словно хочет убрать остатки дурмана. – Я записывал и отмечал все, что происходило и имело значение. Что можно использовать для воссоздания полной картины. – Поворачивается ко мне, бледный, с глубокими тенями под глазами. – Отвечай, мне, пожалуйста, да или нет. Хорошо?

– Может, я просто все расскажу?

– Да или нет! – срывает его на мгновение, – пожалуйста.

Его психика шаткая, хрупкая, словно он еще раз вышел из комы. Это отмена или что-то большее? Как мне понять? Что мне с этим делать?

– Хорошо!

– Это началось во время выставки?

– Да.

– Мы переспали в отеле?

– Да.

– А потом продолжили это, когда вернулись?

– Да.

– И все очень тщательно скрывали?

– Да.

– Это была моя инициатива?

– Да.

– Я был очень настойчив и даже серьезно обосновал это?

– Да!

Чуть вздрагивает, моргает часто, прячет эмоции.

– Ты знала, что я был не свободен? – ломает его голос.

– Что? – я смотрю на схему, бирюзовый, красный.

Почему он выбрал этот цвет?

Илья медленно двумя руками растягивает паутину, превращая ее в изогнутую туманную фигуру, похожую на Млечный путь. Он тянется теперь через