минуту можно было ожидать атаки. Собеский и Одрживольский быстро заняли позиции перед редутами, занятыми венграми. Перед польской конницей открывалась большая, плоская, спускающаяся к реке степь, по которой клубились туманы. Солнце вставало из-за холмов — с минуты на минуту испарения могли рассеяться, открыв вражеские войска.

Казаки шли на лагерь со всех сторон. Жупаны, сираки и свитки молодцев маячили в туманах серыми и зеленоватыми пятнами, небольшие коньки конницы бодро фыркали, позвякивая мундштуками. Молодцы двигались обычным, глубоким, десятишереножным строем запорожской пехоты. Они несли рушницы, копья и аркебузы, фашины и «кобылицы» для защиты от конницы. Они шли нескончаемым хороводом, огромной толпой, простирающейся от края до края степи — грязные и оборванные, порой в одних рубахах или нагие до пояса, многие босые, исхудавшие, с глазами, горящими диким огнем. Они шли без передышки, как огромная морская волна, готовая одним ударом смести польские редуты и отряды.

— Вперед, и ровно! — крикнул Богун.

Кальницкий полк шел в первой волне, готовый открыть огонь, жаждущий мести ляхам; солдаты лишь ждали знака полковника.

Солнце поднялось выше. Туманная пелена, скрывавшая степь, начала распадаться на отдельные клубы и исчезать, словно по мановению волшебной палочки. И когда она совсем рассеялась, казаки содрогнулись, увидев, что ждало их перед укрепленными редутами, ощетинившимися стволами пушек и фальконетов.

Гусария стояла, словно крылатая стена. Ряды товарищей и слуг сияли в июньском солнце блеском доспехов, серебристыми перьями, кистями и плюмажами. Блестели наплечники и наручи, усыпанные самоцветами стремена, нагрудники, украшенные гусарскими крестами и ликами Богоматери, прикрытые шкурами рысей, леопардов и тигров. А затем поднялся ветер; зашелестел в море прапорцев и багряных знамен.

Богуна пробрала дрожь, когда он увидел среди тумана и дыма красноставского старосту. Марек Собеский сидел на коне, боком к своей хоругви, одетый в простой зеленоватый жупан и серую делию. На фоне серебристых гусар он выглядел почти как обозный служка. Как самый недостойный из почтовых. Но видимость была обманчива. Ротмистры и поручики польские всегда одевались скромно, чтобы не выделяться из толпы. Зато в руке Собеского сверкала булава из чистого золота.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза… Богун и Собеский. Несостоявшийся гетман русский и несостоявшийся король Речи Посполитой трех народов. И в это одно мгновение Богун подумал, сколько великих дел, сколько славных побед они могли бы одержать вместе… Бить сукиных детей московских, прусских и имперских, басурман турецких и татарских… Но было уже слишком поздно. Все это должно было пойти на смерть. На погибель…

Собеский кивнул булавой, и тогда вспышка огня озарила редуты. Картауны, октавы и шланги рявкнули басом. Со свистом и грохотом ядра врезались в ряды запорожской пехоты, прорывая в них кровавые борозды, разрывая людей на куски, подбрасывая вверх останки. А затем Собеский опустил булаву в сторону казацких рядов.

Гусария двинулась. Сперва шагом, стремя в стремя, потом все быстрее.

— Вперед! Вперед! — крикнули ротмистры и поручики.

Гусария пошла рысью. И на расстоянии ста шагов перешла вскачь, а затем в галоп. Шум крыльев донесся до самых казацких рядов, но прежде до них дошел звук куда более страшный: нарастающий грохот тысяч копыт, свист воздуха, рассекаемого клинками, и храп гусарских скакунов.

Богун перекрестился, повернулся к молодцам, дрожащим и испуганным.

— Держите строй, братья! Вместе, ибо поодиночке вам ляхов не одолеть!

А затем лес копий склонился к конским головам, опустился с шелестом и трепетом. Гусария понеслась в карьер, в самом страшном и быстром беге коней, словно бронированная лавина, скатывающаяся с холмов на казацкие отряды!

Вспышка огня пронеслась вдоль рядов запорожской пехоты. Кое-где польский строй дрогнул, упал конь, свалился всадник. Но времени уже не было…

Гусария ворвалась в ряды запорожцев, словно вихрь, валящий молодой лес. В мгновение ока она смела перед собой казацкую конницу и пехоту, раздавила и растоптала их с треском ломающихся копий. А затем, прежде чем ее натиск иссяк, над головами рыцарей засверкали серебряные молнии польских сабель и палашей.

— Бей! Убивай!

Ураган, неудержимый, страшный, обрушился на смятенные казацкие ряды. Кальницкий полк в одно мгновение рассеялся, изрубленный и искромсанный саблями. Богун внезапно очутился в толпе молодцев, его толкали, гнали в сторону реки. Напрасно он взывал к разуму, колотил казаков булавой по головам и спинам. Кто-то схватил поводья его коня, кто-то хлестнул скакуна по заду, вывел его из битвы.

Казаки бежали по всей линии. При виде атаки гусарии обратились в бегство черкасский и корсунский полки, смешались друг с другом, устремились к реке, к Четвертиновке и Ладыжину; семены прятались по кустарникам и оврагам, а гусары рубили их без устали и милосердия, повергали и преследовали, пока трубы из лагеря не отозвали погоню.

А затем, когда всадники рассеялись, когда принялись возвращаться в лагерь, среди дыма и пыли сверкнули стволы мушкетов Гоувальдта и Бутлера. Отряды немецкой и шотландской пехоты Пшиемского пришли на помощь польской коннице. Они дважды выпалили в дым и пыль, а затем ринулись на казаков с палашами и рапирами.

Битва была окончена.

***

— Хмельницкий и Богун разбиты!

Калиновский понурил голову. Лишенный звания, охраняемый в своей собственной ставке, как пленник, он не мог и мечтать о том, чтобы снова встать во главе войска. Его отчаяние усугублял тот факт, что, хотя Пшиемский и ротмистры создали конфедерацию, за что грозила виселица, они все же были силой, с которой должен был считаться и король, и сейм. А гетман знал, что все это должно было закончиться соглашением с войском, так же, как заканчивались давние и прошлые союзы, рогачевская или львовская конфедерация. Калиновский знал, что на июльском сейме, на котором, вероятно, будет поднят этот вопрос, не будет недостатка в его врагах, хотя бы в Ланцкоронских, которые будут кричать против него. А если бы конфедератам удалось одержать победу над Хмельницким, что никогда не удавалось Калиновскому, это был бы конец мечтам о великой булаве и, в будущем, о… короне.

Гетман поднял голову. Драгуны, охранявшие покои, куда-то запропастились. На страже стоял лишь один солдат. Тем временем где-то в голове Калиновского зародился шепот. Все громче, все настойчивее. Гетман улыбнулся, узнав голос Альтемберга. Он встал и подошел к драгуну.

— Вина, — прохрипел он. — Принеси вина.

— Ваша милость, приказов не имею…

Одним движением Калиновский выхватил у него из ножен кинжал, а затем вонзил прямо в сердце. Драгун дернулся, захрипел, но рука гетмана удержала его на месте. Калиновский выпустил безвольное тело стражника, позволил ему тихо опуститься на землю, а затем вышел из шатра.