class="p">Кальницкий полковник с трудом соскочил с коня. Он схватил факел и направился к разрушенной церкви. Переступая порог, он наклонился, отдавая поклон всем святым. Оказавшись в мрачном помещении, он выпрямил спину и тут же ударился лбом о пару свисающих с потолка ног…

Он поднял факел и увидел сначала босые ступни, потом шаровары, затем рваный, окровавленный жупан, а выше, над световым барабаном, через который проникал свет луны, его взгляд наткнулся на широко раскрытые, остекленевшие глаза висельника.

Баран Худой висел на балке среди икон и образов святых. Богун двинулся к иконостасу. По пути он освещал все новые мертвые, распухшие, израненные лица, зрачки, затянутые бельмом смерти. У образа Христа Пантократора качался Савва Савич. Рядом, опираясь окровавленным лбом на образ святого Иоанна Крестителя, висел Гроицкий. Над диаконскими вратами качались окоченевшие ноги Пархоменко. Из его груди торчала рукоять левака. Богун схватил ее и вырвал одним движением.

Это было оружие немецкой пехоты на службе Речи Посполитой.

Оружие солдат Пшиемского!

Стены церкви и иконы были изрезаны свежими ударами сабель и палашей. Святые образа покрывала едва засохшая кровь, тут и там виднелись черные пятна пороха от близких выстрелов. Лишь икона Божьей Матери с Младенцем сияла слабым светом. Слезы текли из ее глаз…

— Сюда-а-а-а!

Казаки ворвались в церковь, услышав голос полковника. Ужасное зрелище сковало им кровь в жилах, потом они начали кричать, бегали как одержимые, светили факелами, хватались за сабли.

— Измена! Измена! — кричали они все громче.

Богун оперся о стену. Он бы осел на пол, но его поддержали молодцы.

— Ищите акт угоды!

Казаки принялись обыскивать трупы, шарить по углам церкви. Ничего не нашли.

— Нема, батько.

— Панове, — сказал Богун. — Вот вы видите, как платит Речь Посполитая за наши старания о мире… Все было обманом, имевшим целью перерезать глотки нашим полковникам!

— На погибель ляхам! — взревели молодцы. — Резать ляхов!

Богун выпрямился — страшный, дрожащий, неудержимый. Он подошел к иконостасу и рухнул на колени перед иконой Богоматери с младенцем.

— Мати, Божия Родительница, Пресвятая Пречистая. Ранами Христа, Сына Твоего, клянусь тебе и вам, панове, что измена не останется без отмщения! Да поможет мне в этом Отец Небесный и все святые. Будем бить ляхов, панове-молодцы, без милосердия! Страшно будем бить!

Он поднялся с колен, поддерживаемый казаками, а затем подошел к Савичу. Взял и поцеловал его мертвую руку, а потом обнял ноги висельника.

— Согрешил я, братья, — всхлипнул он. — Доверился ляхам неверным и вас на смерть привел. Но знайте, что кровь ваша не напрасно пролита, а за голову каждого из вас я велю тысячу ляшских снести. Буду их убивать так, чтобы они знали, что умирают. Буду их на колья сажать, на ветвях вешать. Буду их за конем таскать, а ты, Божья Матерь, будешь свидетельницей, что месть я свершу! Да поможет мне Матерь, Божия Родительница!

Глава VII   Царствие Небесное

 Запорожская измена * Пока мир стоит, не будет поляк казаку братом * Последняя атака * Пекло нас поглотит * Гнев Речи Посполитой * Златогривый * Батогская резня * Finis Poloniae * Когда король становится королем-духом * Богун и Дантез

— Герр оберстлейтенант, казаки идут.

Людвик Гиза, оберстлейтенант полка Гоувальдта, приложил к глазу подзорную трубу. Но даже невооруженным глазом он различил бы вырисовывающиеся из тумана запорожские отряды. Казаки приближались быстро — сначала пехота с аркебузами, за ней конница семенов. Ветер развевал огромную малиновую хоругвь с Богоматерью.

— Будите маршала Пшиемского! Открывать ворота!

Гиза спустился по лестнице вместе с солдатами. Мушкетеры отодвинули засовы, схватились за огромные вереи ворот. Ворота распахнулись, и оберстлейтенант с обнаженной рапирой переступил порог. Вскоре к нему подбежал запыхавшийся запорожский сотник с несколькими молодцами.

— Не стрелять! — крикнул он. — Мы идем в ляшский лагерь.

— Их милость пан маршал Пшиемский ожидает вас.

Сотник кивнул и наклонился. А затем в одно короткое мгновение схватился за рукоять сабли и, выхватывая ее из ножен, со всей силы рубанул оберстлейтенанта по голове. Гиза пошатнулся, рухнул бездыханно, а сотник махнул саблей в сторону казаков.

— Вперед, братья!

Запорожцы ринулись к воротам. Они ворвались в распахнутую браму. Стерегущих ее немцев в одно мгновение высекли саблями, перебили прикладами рушниц, чеканами и обухами. Но один из гемайнов успел ударить в набат. Его скорбный звон разнесся эхом по всему лагерю. У ворот родился крик, который вскоре зазвучал с удвоенной силой:

— Из-ме-на-а-а! Измена!

Запорожцы ринулись дальше, между шатрами, но здесь встретили сопротивление. В бой бросились хоругви венгерской пехоты, шотландцы и драгуны Пшиемского. Те дали мощный отпор. А затем на запорожцев ударила волошская конница Рущица, разнесла их на саблях, погнала прочь, села на шею бегущим…

Собеский, Пшиемский и Одрживольский замерли, услышав выстрелы, лязг сабель и звуки боя у ворот лагеря. Быстро, как молния, к ним подлетел один из драгун.

— Ваши милости, казаки к воротам пришли, притворившись, что с миром идут! И хотя знамя вывесили, вырезали немцев и драгун!

— Иисус, Мария! Как это? — крикнул Собеский.

— Горе нам, — сказал Одрживольский.

Пшиемский ничего не ответил. Его лицо побелело, руки, сжимавшие булаву, судорожно стиснулись.

— Не может быть!

К ним подлетали все новые посланники.

— Милостивый пан… Казаки! Идут! От Буга!

— От Ладыжина!

— Окружили нас!

— Фашины несут и лестницы! Пушки тянут.

Собеский схватился за голову.

— Как это?! Как это возможно?! Мы ведь подписали соглашение…

— Соглашение? Приговор нам и коронному войску! Бейте меня, панове, ибо моя это вина! — взревел Пшиемский. — Все это Богун и полковники сделали лишь для отвода глаз. Чтобы мы из лагеря не ушли раньше времени…

— Бей их, во имя Божье! — воскликнул Незабытовский. — В последний раз мы доверились голодранцам. В последний раз сели за переговоры! Не может быть мира с резунами! Пока мир стоит, не будет казак поляку братом.

— Мы не оборонимся в лагере…

— Лучше умереть, чем позволить язычникам и голодранцам над нами властвовать!

— По хоругвям! — крикнул Пшиемский. — Ваши милости возьмете конницу и венгерскую пехоту, пойдете на восточную сторону, чтобы защищать шанцы и редуты. Я иду на западную, к редутам, беру командование над немцами и шотландцами! В случае чего приду вам на помощь!

Они повернулись и разъехались по своим хоругвям. Время было самое подходящее.

Туман редел; с минуты на