— Слова вашей милости мне вполне достаточно, — сказал Дантез.

— А посему говорите, сударь кавалер. Кто нас предал. Кто выдал Хмельницкому и Богуну планы лагеря?!

Дантез набрал воздуха в легкие. Он не мог выдержать взгляда польских шляхтичей, поэтому опустил глаза.

— Это я, не хвастаясь, и сотворил.

— Что?!

— Как это?!

— Измена! Предательство!

— На погибель!

Полковники закричали, повскакивали с мест, а самые горячие схватились за сабли. К счастью, их сдержал Пшиемский. А точнее, сделали это его драгуны с заряженными мушкетами.

— Как же так… — простонал Одрживольский. — Почему вы это сделали? Почему отплатили Речи Посполитой предательством за гостеприимство?

 — Я знаю, что то, что я скажу, изумит вас или и вовсе приведет в ярость, — продолжал Дантез. — Однако я действовал не один. Я лишь верный слуга вельможного пана, который спас меня от смерти, дал назначение оберстлейтенантом и послал в ваш лагерь с миссией — отдать на растерзание казакам все коронное рыцарство. Для этого я должен был втереться в доверие к гетману Калиновскому, пообещав ему давно желанную великую булаву, и склонить его к атаке на казаков. Затем же моей целью стало помочь Хмельницкому, чтобы он без труда расправился с коронной армией. Мой господин вынес вам приговор. Я должен был стать Мастером Злодеем, Калиновский — моим подмастерьем, а Хмельницкий — палаческим мечом!

Гвалт, который поднялся после этих слов, был слышен даже на майдане. Перо в руке писаря сломалось пополам — он тут же схватил следующее, но не мог обмакнуть его в чернила. Наконец, он погрузил перо до самого оперения, снова сломал его, опрокинув чернильницу… Он не мог писать.

— А посему, пан Дантез, кем был ваш господин? Назовите нам его имя!

Дантез задрожал. Настал самый страшный миг.

— Мой господин, который желал вашей смерти… Это…

Его взгляд метнулся влево, к столбам, поддерживающим свод. На одном из них висел большой портрет. Он изображал могущественного пана с воинственным взглядом, облаченного в роскошный карминный жупан, в делии, отороченной соболями и горностаями. На его гордо поднятой голове чернел соболиный колпак с золотым эгретом. А с шеи свисала… золотая цепь с изображением агнца… Святейший, испанский и императорский орден Золотого Руна, жалуемый исключительно князьям чистой крови и суверенным правителям. В Речи Посполитой был лишь один муж, один вельможа, величайший из всех панов, который мог его носить… Это был…

— Тот, кто предал Речь Посполитую, — сказал Дантез дрогнувшим голосом, — кто отдал на смерть коронное рыцарство, — это Ян Казимир Ваза. Ваш король, избранный на элекции в год от Рождества Христова 1649. Ваш суверен. Он потребовал крови и шляхетских глоток. Его Королевская Милость обрек вас на погибель.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было тяжелое дыхание коней, стоявших на майдане, окрики стражи и скрип перекатываемых возов.

— Не может быть.

— Нет, — прошептал Собеский. — Это невозможно!

— Лжешь, ваша милость!

— Доказательства! Какие у вас доказательства?!

— Я присягал Его Королевской Милости два месяца назад в замке в Красичине. Взамен я получил назначение оберстлейтенантом, на котором стоит королевская подпись, — объяснил Дантез. — И, наконец, панове, почему человек вроде меня стал бы предавать коронное войско, если бы за этим не стояли королевские приказы? Что такого мог бы дать мне Хмельницкий за планы лагеря? Бочку дегтя? Дворец на Украине? Разве у казаков остались какие-то дворцы, кроме тех, что они отняли у русских панов? Скорее уж я хутор бы получил на Украине!

Буря, разразившаяся после этих слов, казалось, сотрясла до основания гетманскую канцелярию. Полковники кричали, вопили, размахивали саблями. Некоторые плакали, уронив голову на руки. Другие стояли с открытыми ртами, ошеломленные. Молния, ударь она в середину шатра, не произвела бы большего впечатления, чем слова Дантеза.

— Если это правда, — сказал Пшиемский, который единственный сохранял спокойствие, — то… горе нам, ваши милости. Ioannes Casimirus Rex подписывается Светлейший Пан. ICR[57], стало быть. А должно быть: Initium Calamitatis Regni!

— Это невозможно… Невозможно… — повторял Одрживольский.

— Говори, сударь кавалер. Говори, почему так случилось. Что обещал себе Ян Казимир Ваза после этого предательства? Почему он хотел отдать нас на смерть?!

Дантез пошатнулся. Сквозь пустоши и выжженные степи своей памяти он вернулся в тот миг, когда в часовне красичинского замка разговаривал с Паном Смерть. То есть с Яном Казимиром, великим князем русским, прусским, мазовецким, инфлянтским…

— Король хочет построить новую Речь Посполитую. Новое королевство Польши и Литвы, в котором он установил бы absolutum dominium. Наш господин завидует Людовику-Солнцу, императору и правителям Испании. Завидует даже Кромвелю, который является жестоким тираном и в Англии по своей воле жжет и казнит. Но король Ян Казимир знает, что величайшей преградой в его устремлениях является шляхетский народ Речи Посполитой. А последний его оплот — это армия Короны Польской; рыцарство, которое может взбунтоваться против короля. Посему наш господин решил предать вас и отдать на растерзание казакам. И все для того, чтобы на будущем сейме потрясти Речь Посполитую и показать, что коронные рыцари неспособны защитить страну от врага. Тогда сейм дал бы ему деньги на войско иноземного авторамента, которое будет послушно королю. Ян Казимир хотел заменить рыцарскую конницу польскую, гусарию и панцерных, иноземным солдатом, ибо, имея такую силу в руках, он бы развязал гражданскую войну, разбил шляхту и уничтожил вашу шляхетскую вольность. Навсегда.

Пшиемский опустил взгляд.

— Это звучит так страшно, что даже… правдоподобно.

— Ибо это правда. Что я могу подтвердить перед сеймом и сенатом. И перед любым судом Речи Посполитой.

Собеский обвел взглядом суровые лица полковников и ротмистров.

— Ян Казимир предал нас, словно псов неверных, а за нашу кровь, за Речь Посполитую пролитую, даровал нам смерть.

— За что?! — простонал старый Одрживольский. — За что все это? За мою седину и шрамы? За столько лет службы?

— За политику, — буркнул Пшиемский. — Ибо есть в Европе вещь, которая зовется политикой ясноосвещенных монархов и их династий. И во имя этой политики жертвуют людьми чести, подсыпают яд в кубки, вонзают в спину кинжалы и запирают в Бастилии. Вот и мы — коронное рыцарство — стали не нужны Его Королевской Милости. Только кто будет за нас Речь Посполитую грудью защищать? Немецкие и французские плюдрачи, что за сребреник в лагерь врага перейдут?

—