Лагерь был окутан дымом и испарениями после выстрелов. Из шатров и лазарета доносились стоны раненых. По улицам мчались драгуны на конях, к редутам везли возы и ящики с порохом и ядрами.

— Конец, — прошептал гетман. Он обходил раненых, шатры и возы, пробирался по лагерным улицам, словно дух — бледный, дрожащий от ненависти, глядя на всех страшным, лихорадочным взглядом.

Он остановился у табора. Заметил сложенные стога сухого сена… А рядом — открытые, неохраняемые возы и ящики с боеприпасами, полные бочонков с порохом.

Он рассмеялся страшным, хриплым смехом. А затем потянулся за тлеющей бочкой со смолой.

— В пекло, — прошептал он. — Пора в пекло, пан Пшиемский!

Словно ударил гром, когда с ужасающим грохотом и вспышкой взорвались возы с порохом и ящики с гранатами. Огромный сноп огня взметнулся высоко вверх, содрогнулся, опал, и тогда ветер понес над лагерем снопы искр и пламя. Быстро загорелись телеги, шатры и деревянные блокгаузы[58]. Огромная стена огня поднялась между редутами и люнетами, занятыми немецкой пехотой, и позициями конницы, разорвав, словно пополам, польскую армию. В лагере началась суматоха, поднялся крик, из пламени вылетали обезумевшие кони, тащившие горящие возы, выбегали вслепую обожженные, вопящие люди.

Богун остановился, запыхавшийся, израненный, покрытый кровью и потом. Улыбка триумфа исказила его лицо.

— Вот знак от Бога! Вот надежда на победу! Братья! На лагерь! Бей ляхов!

***

Пшиемский замер, увидев, что произошло в таборе. Стоя на валу редута, он смотрел на пылающий лагерь, на бегущую челядь, на взрывающиеся возы с порохом, горящие шатры, стога сена и соломы. Пламя отрезало их от конницы Собеского и Одрживольского, подбиралось все ближе, уже лизало откосы редутов. Среди немецкой и шотландской пехоты поднялся ропот, затем — крик ужаса.

Казаки шли на них со всех сторон. Приближались из оврагов, выныривали из лесов. Они перли вперед, как неудержимая волна, которая одним своим величием должна была затопить укрепления, шанцы и редуты.

— Сто-о-о-ой! — скомандовал Пшиемский. — К орудиям!

Пушкари и фитильщики под предводительством Кшиштофа Гродзицкого бросились к пушкам, быстро и ловко подкатили их на артиллерийские лафеты, зажгли пальники, факелы и пакляные кисти. Пшиемский медленно подошел к самой большой пушке. Сорокавосьмифунтовая колюбрина «Змей», отлитая в варшавской литейне Людвика Тыма, украшенная гербами Орла и Погони, уже ждала его. Генерал взял у пушкаря пальник, ласково похлопал по бронзовому стволу орудия. Оглянулся на своих людей.

— Готовь оружие!

Немецкие и шотландские полки вышли на валы с заряженными мушкетами и аркебузами. Солдаты как один положили стволы на форкеты. С глухим треском опустили курки на полки, не мешкая, вставили в них фитили.

Казаки уже вышли на склон, ведущий к польским позициям, а затем пустились бегом. От надвигающихся рядов запорожской пехоты донесся крик, рев победы, исторгаемый из тысяч глоток.

Пшиемский приложил фитиль к запалу. «Змей» рявкнул огнем, застонал бронзовым басом и дернулся назад от отдачи. Огненный шар врезался в ряды запорожской пехоты, разрывая людей на куски, калеча, сея вокруг окровавленными останками. Он срикошетил от каменной земли, пронесся над головами наступающих и срубил древко огромной малиновой запорожской хоругви с архангелом.

Пушки рявкнули огнем как одна. Ядра ударили в сбитую массу черни, делая в ней прорехи, подбрасывая в воздух мертвые тела, забрызгивая кровью землю и молодецкие свитки. Казаков это не остановило. Они ринулись к шанцам с грохотом тысяч ног, захлебываясь криком и диким воем. А когда вышли уже на последний клочок равнины, им в глаза взглянули тысячи черных стволов мушкетов.

— Feuer[59]! — скомандовали оберштеры.

Мушкеты и аркебузы грянули ровным залпом. Вспышка огня пронеслась вдоль сомкнутой линии немецкой и шотландской пехоты. Свинец пробороздил ряды запорожцев; полки на мгновение остановились в беге, когда сотни, тысячи тел в одно мгновение рухнули на землю.

Казаки ответили достойно. Они выстрелили дважды, сквозь пороховой дым и испарения. А затем ринулись бегом к валам. В одно мгновение сотни лестниц с размаху опустились на них, и тысячи молодцев начали взбираться на гребень шанцев.

Немцы и шотландцы схватились за палаши, сабли и рапиры. А затем на них обрушилась запорожская лавина. Они сражались врукопашную на валах, бились с казаками не на жизнь, а на смерть, но запорожцы оттесняли их все дальше от укреплений. Лишь грозные шотландцы не уступали поля, хоть кровь и заливала им глаза, хоть вдоль вала вскоре образовалась целая груда мертвых тел и стонущих раненых, они с яростью прорубали себе дорогу клейморами. Руки их слабели от убийственной работы. Но они бились с остервенением, сражались в безумии, сбрасывая казаков с валов, отрубая руки, хватающиеся за края палисада.

Запорожская пехота полностью накрыла валы. Молодцы взбирались по лестницам, карабкались наверх, крича, кусаясь, рубя саблями, стреляя в упор из аркебуз и рушниц. И побеждали. Медленно их перевес увеличивался.

— К редутам! — крикнул Пшиемский. — Отступать к редутам!

Битва была проиграна. За их спинами стояла страшная стена огня и дыма, а перед ними — море казацких голов, которое вторгалось все дальше и дальше вглубь валов.

Шотландцы и немцы отступали, прорубая себе дорогу палашами. По меньшей мере половина мушкетеров легла костьми на поле боя у валов, а остальные с трудом пробивали себе путь к отступлению.

Четвертькартауны и октавы из редутов выстрелили прямо в клубящуюся толпу противников. Шотландцы и немцы добежали до укреплений, ворвались внутрь, закрыли ворота. И это был конец. Окровавленные запорожские полки окружили их плотным кольцом. Рев победы вырвался из всех казацких глоток.

— Это конец! — крикнул Пшиемский Кшиштофу Гродзицкому. — Беги, ваша милость! Переоденься в обозного слугу!

— Мы все здесь умрем! — мрачно произнес Циклоп. — Всех нас ждет один конец. Прощай, пан Пшиемский. А если я в чем-то перед тобой согрешил, то прости меня!

— Как на небе, так и на земле.

Шотландцы и немцы вонзили в землю палаши. На короткое мгновение солдаты падали друг другу в объятия, прощали обиды, делились последними бурдюками воды и горилки, в последний раз пожимали друг другу руки.

А затем загремели пушки, взметнулись вверх языки пламени. Казаки ринулись на штурм.

***

Собеский знал, что все потеряно. Весь лагерь был в огне, пламя отрезало польскую конницу от оборонявшей редуты и шанцы пехоты Пшиемского. Сквозь дым он видел, что там идет бой, а немцы и шотландцы бьются у валов врукопашную, отбивая штурмы казацкой пехоты. Было видно, что редуты долго не продержатся без помощи. Но подмога не могла к