Мы выскочили на залитый солнцем бетонный пирс и побежали к четвертому причалу.

Зрелище было апокалиптическим. Белоснежный, стремительный «Метеор» мягко покачивался на волнах, а перед ним, на пирсе, бурлила, ревела обезумевшая толпа.

Это были обычные советские инженеры, учителя, служащие в отпускных рубашках с коротким рукавом и шортах. Но животный, первобытный страх смерти превратил их в стадо бабуинов. Они размахивали оторванными штакетинами, обрезками труб. Двое молодых, насмерть перепуганных милиционеров с разбитыми в кровь лицами жались к будке охраны, не решаясь достать табельное оружие.

На носу «Метеора» стоял плотный мужик лет сорока с красным лицом и орал в мегафон, отобранный у диспетчера:

— Заводи! Заводи, кому говорят! Мы не останемся здесь подыхать! Мы советские граждане, у нас билеты!

Толпа ревела, одобряя его крики. Несколько человек уже пытались отдать швартовы.

Я оценил обстановку. Времени на уговоры не было. Если они отдадут концы, и капитан поддастся панике — мы получим блуждающую биобомбу на реке.

Я не стал тормозить. Сорвался на бег, Кабан, тяжело топая, рванул за мной.

Мы врезались в толпу с тыла. Я не бил, я просто использовал массу и скорость, расталкивая людей плечами, ввинчиваясь в эту потную, орущую массу, как бур. Кабан работал как ледокол, раскидывая мужиков своими ручищами.

— Расступись! Чрезвычайная комиссия! — рычал я, пробиваясь к трапу.

Нас заметили. Мужик с мегафоном на носу ткнул в нас пальцем и заорал:

— Вот они! Держи их! Это они нас заперли! Бей их, мужики!

На меня бросился какой-то отпускник в панамке, размахивая увесистой палкой. Я ушел с линии атаки мягким уклоном, перехватил его запястье и, не ломая костей, жестко выкрутил руку за спину, а после толкнул его в толпу. Кабан тем временем просто сгреб двоих нападавших за шивороты и столкнул их лбами с гулким стуком.

Я взлетел по металлическому трапу на палубу «Метеора». Мужик с мегафоном попытался ударить меня рацией, но я отбил удар предплечьем, шагнул вперед и нанес короткий, точный удар основанием ладони ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул его легкие, он выронил мегафон и осел на палубу, ловя ртом воздух.

Я подхватил мегафон. Щелкнул тумблером. Развернулся к беснующейся толпе на пирсе.

— А НУ, ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ!!! — мой голос, усиленный динамиком, ударил по ушам с децибелами взлетающего реактивного самолета.

Толпа вздрогнула и на секунду затихла. Я воспользовался этой паузой, вколачивая слова, как гвозди.

— Вы куда собрались, смертники⁈ Домой? К женам? К детям⁈ А вы знаете, что инкубационный период холеры — до пяти дней⁈ Вы думаете, что вы чистые⁈

Я обвел их тяжелым, испепеляющим взглядом.

— Половина из вас вчера ели продукты на местном рынке и пили воду из автоматов! Вы уже можете нести в себе вибрион! Вы хотите привезти эту смерть своим семьям⁈ Вы хотите, чтобы ваши дети блевали кровью и синели от обезвоживания у вас на руках⁈

Люди замерли. Слова о детях и семьях пробили пелену паники. В глазах женщин появился ужас осознания.

— Город закрыт! Река перекрыта военными катерами! — я блефовал, но блефовал уверенно. — Любое судно, покинувшее порт без разрешения, будет расстреляно из крупнокалиберных пулеметов без предупреждения! Это приказ министра обороны!

Мужики с палками начали неуверенно опускать руки.

— Тот, кто останется здесь, в карантине, получит медицинскую помощь, чистую воду и антибиотики! — я смягчил тон, переходя от угрозы к конструктиву. — Тот, кто попытается бежать, сдохнет либо от пули, либо от холеры в камышах, где вам никто не подаст даже кружки воды! Выбирайте!

В этот момент на пирс с воем сирен влетели три милицейских «УАЗа». Из них горохом посыпались милиционеры с дубинками наперевес. Но бить никого не пришлось.

Толпа сдулась. Адреналиновый угар прошел, оставив после себя только липкий страх и понимание своей беспомощности перед лицом государства и эпидемии. Люди начали бросать палки на бетон и молча, понуро расходиться, садясь прямо на пирс или возвращаясь в каюты теплохода.

Я вытер холодный пот со лба. Опустил мегафон. Кабан подошел ко мне, тяжело дыша. Рубашка на нем была порвана, на скуле наливался синяк, но в глазах горел азарт.

— Красиво ты их уделал, командир, — пробасил он. — Без единого выстрела. Прямо как психотерапевт.

— Инстинкт самосохранения, — я устало прислонился к горячему металлу надстройки. — Главное — мы удержали периметр.

Я посмотрел на широкую, сверкающую под солнцем Волгу. Операция «Южный транзит» была спасена. Буферная зона заработает.

Но расслабляться было рано. Впереди нас ждала долгая, изматывающая осада. И в этой осаде нам предстояло не просто выжить, но и остаться людьми.

* * *

После подавления бунта на «Метеоре» наша репутация в глазах местного руководства взлетела до небес. Если раньше на нас смотрели как на странных столичных выскочек с нарисованным мандатом, то теперь начальник порта и милицейское начальство здоровались со мной за руку и внимательно слушали каждое слово.

Бесконтактная перевалка грузов на Волге заработала со скрипом, с матом, но заработала. Баржи с фруктами и овощами пошли на север, спасая план ОРСа, снабжение столицы и, что немаловажно, кресло нашего дорогого Вахтанга Шавловича.

Мы с Кабаном вернулись в гостиницу вымотанные до предела. Жара, адреналин и постоянное напряжение высасывали силы похлеще любой физической работы. Давид сидел в номере, как мышка под веником. Услышав мой условный стук, он мгновенно отпер дверь. Пацан держался молодцом. Я поручил ему вести журнал учета наших запасов провизии и медикаментов — занятие нудное, но отлично отвлекающее неокрепшую психику от гнетущих мыслей о холере.

Следующие две с половиной недели слились для меня в один бесконечный, липкий от пота и насквозь пропахший хлорной известью «день сурка».

Астрахань превратилась в осажденную крепость. Город жил по законам военного времени. Наш песочный УАЗ-«головастик» с красным крестом на лобовом стекле и спецпропуском обкома стал чем-то вроде летучего голландца спасения.

Мы мотались от складов к полевым госпиталям, развозили тетрациклин, физраствор и воду. Кабан за рулем матерился сквозь марлевую повязку, объезжая кордоны, а я на пассажирском сиденье с блокнотом в руках координировал логистику.

Шуруп, оставленный мною в женском общежитии в качестве коменданта гарнизона, превзошел сам себя. Этот тощий, вечно испачканный мазутом пэтушник превратился в абсолютного диктатора и спасителя двадцати девчонок. Он лично кипятил ведра воды, по часам выдавал мой самодельный солевой раствор, заставлял девчонок мыть полы с хлоркой до рези в глазах и не пускал никого за