class="p1">— Открывай, гнида очкастая! — надрывался какой-то мужик в порванной майке, яростно тряся дверную ручку. — У меня пацан дома дрищет дальше чем видит! Дай таблеток, сука!

— Разнесут ведь сейчас богадельню, — философски заметил Кабан, когда мы затормозили в двадцати метрах от беснующейся толпы. — И нас заодно затопчут. Ген, может, ну его? Нас тут на куски порвут.

— Не порвут, — я выключил зажигание и проверил красную повязку на рукаве. — Толпа ведь по сути своей — стадо. У нее нет мозгов, есть только коллективный инстинкт страха. И чтобы этот страх перебить, нужен еще больший страх. И авторитет. Берешь монтировку из-под сиденья. Идешь за мной. Как скажу, сразу шарашишь со всей дури по вон той чугунной чушке. Возьми монтировку.

Мы выскочили из кабины. Я шел впереди, пружинисто, вколачивая шаг в асфальт, всем своим видом излучая бесспорную правоту.

— Давай! — бросил я через плечо.

Кабан с размаху, от души всадил тяжелой монтировкой по чугунной урне. Раздался оглушительный, пронзительный звон, похожий на удар набатного колокола.

Толпа вздрогнула и инстинктивно обернулась на резкий звук.

— ВСЕМ СТОЯТЬ! — мой командный рык, отработанный на плацах, ударил по людям. Я поднял над головой мандат с фиолетовой печатью обкома. — Чрезвычайная комиссия! Аптека закрыта на санитарную инвентаризацию! Лекарства больше не выдаются! Весь фонд изъят для нужд инфекционных стационаров и скорой помощи!

В толпе повисла секундная, ошарашенная тишина, которая тут же взорвалась возмущенным гулом:

— Да вы что творите⁈ А нам подыхать⁈ Блатным всё отдаете⁈

— МОЛЧАТЬ! — я шагнул прямо в центр толпы, заставляя передних инстинктивно попятиться. — Кто сейчас дернется к дверям — будет оформлен по статье за мародерство и биотерроризм в условиях карантина! Пятнадцать лет лагерей! А перед этим поедет в инфекционный барак под конвоем милиции! Расходитесь по домам! Мойте руки с мылом, кипятите воду! Спекулянтов и паникеров будем расстреливать на месте! Вопросы есть⁈

Вопросов не было. Советский человек генетически, на подкорковом уровне привык подчиняться уверенной власти, которая говорит с ним языком приказов и расстрельных статей. Мужик в порванной майке злобно сплюнул, но от двери отошел. Толпа начала медленно, угрюмо, с глухим ропотом рассасываться.

— Работает, — с уважительным придыханием прошептал Кабан, не опуская монтировку. — Ну ты, командир, и гипнотизер.

— Это знание психологии масс, — я подошел к стеклянной двери и с силой забарабанил по ней кулаком.

Из глубины темного торгового зала, словно испуганная мышь из норы, вынырнул щуплый, лысеющий мужчина в помятом белом халате. Глаза у него за толстыми стеклами роговых очков бегали в панике.

— Открывай. Обком партии, — я прижал мандат к стеклу.

Мужик дрожащими руками зазвенел ключами, скинул дужку замка и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь, после чего моментально запер ее снова.

В аптеке пахло камфорой и валерьянкой.

— Товарищи… товарищи уполномоченные! — залепетал заведующий, вытирая лысину влажным носовым платком. — Слава богу, вы приехали! Меня бы убили! Разорвали бы на куски! Но я вам клянусь, у нас ничего нет! Тетрациклин, левомицетин — всё вывезли еще в обед по разнарядке облздрава! До последней ампулы!

Я неспешно прошелся вдоль пустых стеклянных витрин. Заложил руки за спину.

— Как ваша фамилия, уважаемый? — ласково поинтересовался я.

— З-зильберман. Аркадий Борисович…

— Так вот, Аркадий Борисович. Я сейчас не буду с вами играть в кошки-мышки. У меня в изоляторе заперты два десятка девчонок-комсомолок, и если хоть одна из них сдохнет от обезвоживания из-за того, что вы припрятали левую партию таблеток для своих барыг, я лично, своими руками, засуну вам в горло вон ту стеклянную колбу, — я ласково улыбнулся, но от этой улыбки аптекарь посерел. — Кабан, шмонай подсобку. Вскрывай всё, что заперто.

— Понял! — Серега радостно хрустнул шеей и двинулся к служебной двери, поигрывая монтировкой.

— Не надо! Стойте! — взвизгнул Зильберман, бросаясь наперерез Кабану и повисая у него на руке. — Товарищи, умоляю! Это бронь! Это неприкосновенный запас! Звонил Иван Ильич из горисполкома, приказал отложить для нужд госаппарата! Меня же в тюрьму посадят!

— В тюрьме, Аркадий Борисович, кормят макаронами с котлетами и там пока холеры нет, — философски заметил я, отодвигая его в сторону. — Так что считайте, что я вам жизнь спасаю. Показывайте закрома Ивана Ильича.

В тесной, захламленной подсобке, под ворохом старых списанных халатов и картонных коробок из-под гематогена, обнаружился аккуратный, перетянутый шпагатом деревянный ящик. Я подковырнул крышку.

Мой внутренний интендант ликующе потер руки. Внутри, ровными рядами, лежали заветные картонные пачки. Тетрациклин. Левомицетин. Фталазол. Фуразолидон. И несколько тяжелых коробок с ампулами хлорида натрия и глюкозы. Этого хватило бы, чтобы вылечить небольшую деревню. Аппарат горисполкома, видимо, планировал пережить эпидемию с максимальным комфортом.

— Выписывай накладную, — я бросил аптекарю блокнот. — Пиши: изъято в фонд Чрезвычайной противоэпидемической комиссии. Ордер я подпишу. И молись, чтобы я не рассказал Георгию Шавловичу о вашей тайной с Иваном Ильичом кооперации.

Зильберман, дрожащими руками, роняя ручку, выписал требуемую бумагу. Кабан, кряхтя от натуги и удовольствия, взвалил ящик на плечо.

— Служу трудовому народу, командир, — хохотнул он, вынося бесценный груз в УАЗик.

Теперь перед нами стояла следующая, не менее сложная тактическая задача: как передать медикаменты в наглухо закрытое, оцепленное внутренними войсками общежитие, не вступая в прямой физический контакт и не нарушая карантинный периметр. Второй раз за день меня вряд ли пропустят.

Мы подъехали и остановились поодаль. Затем пошли к зданию общаги не с парадного входа, где маячили срочники с карабинами, а с глухого торца, заросшего кустами дикой акации. Смеркалось, тени удлинились, играя нам на руку.

Я подошел к стене под нужным рядом окон. Запрокинул голову. Второе окно слева на втором этаже. Свет там не горел, но створка была приоткрыта.

Я сунул два пальца в рот и издал резкий, прерывистый свист с переливом.

Через десять секунд в темном окне показался лохматый силуэт Витьки. Он свесился вниз, вглядываясь в сумерки.

— Витя! — вполголоса крикнул я. — Это Гена! Веревка есть⁈ Простыни свяжи, живо! И ведро привяжи! Только тихо, чтобы конвой на входе не спалил!

Голова исчезла. Минуты две стояла тишина, затем из окна, как гигантская белая гусеница, поползла вниз гирлянда из связанных узлами казенных простыней с клеймом Минторга. На конце болталось оцинкованное ведро.

Ведро глухо стукнулось о землю. Я мгновенно подскочил к нему. Достал из