Анны сразу стало тесно в груди, как будто воздух в горнице вдруг закончился.

Он отстранился всего на дюйм.

Смотрел.

И в этот миг она поняла, что если сейчас скажет хоть одно насмешливое слово, то всё испортит — не между ними, а в себе самой.

Поэтому просто подняла руку, положила ему на шею и поцеловала в ответ.

Вот тогда всё изменилось окончательно.

Потому что второй поцелуй уже не был проверкой.

Он стал признанием.

Рено притянул её ближе — без резкости, но так, что она почувствовала всю силу его тела, всё тепло, всё напряжение, которое он держал в себе с самого вечера. Анна не думала. Не анализировала. Не сравнивала. Она просто отвечала, и от этого становилось только яснее: да, вот это — живое. Настоящее. Взрослое. Не игра.

Когда он оторвался от её губ, она уже стояла между его колен, а его ладони лежали у неё на талии, тяжёлые и тёплые даже сквозь ткань.

— Вот теперь, — хрипло сказал он, — я верю, что вы не боитесь.

Анна дышала чуть чаще обычного.

— Слишком поздно для открытий.

Он коротко усмехнулся.

Потом медленно провёл пальцами по шнуровке на её боку.

Не развязывая. Просто чувствуя ткань.

— Я помню, — сказал он совсем тихо, — нашу первую ночь.

Анна замерла.

— Я тоже.

Он поднял на неё взгляд.

— Нет. Не так, как я.

В голосе не было упрёка. Только память. Тяжёлая. Неприятная.

— Тогда, — продолжил он, — в эту комнату вошла женщина, которая смотрела на меня так, будто хочет плюнуть мне в лицо. Я решил, что передо мной беда, привязанная к дому за приданое. И не ошибся.

Анна опустила глаза.

— А теперь?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Теперь передо мной беда, от которой я не хочу отходить.

Она не удержалась и тихо рассмеялась, уткнувшись лбом ему в плечо.

— Удивительно лестно.

— Я не умею иначе.

— Я уже поняла.

Он коснулся губами её виска, потом щёки. Не торопясь. Словно теперь, когда первый барьер рухнул, ему хотелось узнать её не только взглядом. Анна чувствовала и его осторожность, и сдержанное, почти злое желание. И это сочетание сводило с ума сильнее любой поспешности.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы смотреть ему в лицо.

— Вы опять собираетесь остановиться? — спросила она.

Он улыбнулся одним уголком рта.

— А вы этого хотите?

— Нет.

Честно.

Прямо.

Без жеманства.

Рено закрыл глаза на секунду. Потом встал.

И когда выпрямился во весь рост, Анна снова остро почувствовала, какой он большой, сильный, тесный для этой комнаты и для её спокойствия.

Он провёл ладонью по её спине.

Ниже.

Медленно.

Потом остановился.

— Тогда пойдём, — сказал он так, будто речь шла о чём-то совершенно простом и давно решённом.

— Куда?

— В мою комнату.

Анна подняла брови.

— А я думала, вы теперь осторожный.

— Я и так слишком долго был осторожным.

Это было сказано так ровно, что у неё внутри всё отозвалось горячо и сразу.

Он не тащил её. Не торопил. Просто взял за руку и повёл через коридор. И от этого короткого, тёплого прикосновения ладони к ладони было больше интимности, чем если бы он подхватил её на руки.

Его комната оказалась не слишком больше её собственной. Просто иначе устроенной. Здесь пахло кожей, снегом, лошадью, мылом и мужчиной, который редко бывал дома, но всё равно оставался здесь хозяином. Кровать — шире. У стены — сундук с коваными углами. На крюке — плащ. У окна — стол, на котором лежали нож, ремень, маленькая деревянная чаша и какие-то бумаги. Всё просто. Ничего лишнего. Но порядок здесь был его — жёсткий, ясный, почти суровый.

Анна успела отметить это одним взглядом. Потом Рено закрыл дверь.

И больше она уже не рассматривала комнату.

Он подошёл к ней не сразу. Снял ремень с ножом, бросил на стол. Снял через голову шерстяную рубаху, и Анна невольно задержала дыхание. Не от девичьего смущения. От того, что тело у него было именно таким, каким и должно быть у мужчины, который живёт не в песнях. Широкие плечи, плотные руки, тёмная дорожка волос на груди, шрам у ребра, ещё один — выше бедра. Всё настоящее. Без украшений. Без мягкости.

Он увидел, как она смотрит.

— Что? — спросил негромко.

— Вас много, — честно ответила она.

Он рассмеялся.

Низко. Глухо.

— Боюсь, это уже не исправить.

— Я и не прошу.

Она сама подошла ближе. Коснулась пальцами шрама у ребра. Провела осторожно. Кожа под ладонью была тёплая, живая.

— Это от чего?

— Кабан. Три зимы назад.

— У вас странные развлечения.

— У вас, как я вижу, тоже.

Рука его легла ей на затылок. Не жёстко. Уверенно. И в следующую секунду он снова поцеловал её — уже глубже, без остатка прежней сдержанности.

Больше они не разговаривали.

Почти.

Только отдельные слова, выдохи, короткие резкие реплики между поцелуями и одеждой, которая внезапно оказалась слишком сложной, лишней, мешающей.

— Стойте.

— Не хочу.

— Здесь узел…

— К чёрту узел.

— Вы невежливы.

— А вы медлите.

— Я? Это вы…

И снова поцелуй.

И смех — короткий, сбитый дыханием.

И всё это было именно тем, чем и должно было быть между мужем