держится, — бросила она через плечо. — Потому что у вас все друг друга жалеют, но так, чтобы никто не заметил.

Беатриса замерла на полшага.

— Кто тут кого жалеет?

— О, конечно, никто. Просто девочка в новой накидке, Алис не стоит без сна вторую ночь, а Жеро до сих пор жив, хотя давно напрашивается.

— Последнее — упущение, — пробормотала Беатриса.

Рено сидел у стола и смотрел на них обеих. Молча. Очень внимательно.

Анна сполоснула миски, вытерла руки о полотенце и только теперь почувствовала, как сильно устала. День тянулся с рассвета, а мышцы между лопатками ныли так, будто там поселился особенно злой бес. Хотелось сесть, вытянуть ноги, закрыть глаза и хоть пять минут не быть никому нужной.

Она села у края стола.

И именно тогда Рено спросил:

— Когда вы спите?

Анна подняла на него взгляд.

— В промежутках между чужими несчастьями и вашими вопросами.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ.

— Вы устали.

— А вы только заметили?

— Я заметил раньше. Просто хотел услышать, соврёте вы или нет.

Она склонила голову.

— И как? Соврала?

— Нет.

— Разочарование.

Он не улыбнулся.

Но в глазах вспыхнуло то самое живое, тёплое, опасное.

Беатриса, будто почувствовав, как меняется воздух, подхватила котёл и сказала:

— Я спать. Если кто-то из вас решит этой ночью сжечь дом от избытка чувств, будьте добры сделать это после рассвета. Мне нужно выспаться.

Анна уставилась на неё.

Рено медленно поднял бровь.

— Мать, — сказал он с тем самым тоном, в котором сразу слышались и привычка, и сдержанность, и тихое, почти сыновнее бессилие перед её языком.

— А что «мать»? — невозмутимо ответила Беатриса. — Думаешь, я ослепла? Мне не пятнадцать лет и не монастырь за плечами. Я вижу, когда взрослые люди смотрят друг на друга не как на корзину с репой. Спокойной ночи.

И ушла, оставив после себя запах дыма, воска и чистой победы.

Анна сидела неподвижно ещё несколько секунд.

Потом медленно закрыла лицо ладонью.

— Господи.

Рено тихо рассмеялся.

Низко. Почти себе под нос. Но этого было достаточно, чтобы у Анны отняло дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.

— Вам смешно? — спросила она, всё ещё не убирая рук.

— Очень.

— Я сейчас серьёзно подумаю, не уехать ли мне в монастырь самой.

— Не успеете.

Она опустила руки и посмотрела на него.

Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями о стол, и огонь из очага ложился на его лицо тёплыми отсветами. Сильный нос, упрямый рот, светлые глаза, в которых обычно жила холодная внимательность, а теперь — живая, насмешливая теплота. И от этого он казался ещё опаснее.

— Вы всё время уверены, — сказала она.

— Не всё время.

— А когда нет?

— Сейчас.

Она замерла.

— Сейчас?

— Да.

Он выпрямился.

— Я не знаю, что с вами делать.

— Удивительно, — тихо сказала Анна. — Я как раз думала то же самое о вас.

Он поднялся.

Не торопясь. Но и не медленно. Просто встал, обошёл стол и остановился рядом. Не прикасаясь.

Анна тоже не двигалась.

Воздух между ними снова стал тесным.

— Вы сказали, — произнёс он негромко, — что любите заканчивать начатое.

— Было дело.

— Я тоже.

Она подняла голову.

— И?

— И я всё ещё помню наш вчерашний разговор.

— Какой именно?

— Тот, который вы не дали закончить у очага.

Он стоял так близко, что ей уже не нужно было всматриваться, чтобы видеть, как движется у него под кожей жила у виска. Она слышала его дыхание. Видела, как он смотрит — не только в глаза, не только на лицо. На рот. На шею. На руки, лежащие на столе.

И впервые за всё это время внутри у неё не просто потеплело.

Потянуло.

Живым, взрослым, совершенно не девичьим желанием сделать шаг самой.

Она не сделала.

Но и не отступила.

— Вы всегда так медлите? — спросила она тихо.

Он чуть склонился к ней.

— Только когда не хочу ошибиться.

— А я думала, вы не из осторожных.

— С вами — из осторожных.

— Это оскорбительно или лестно?

— Это правда.

Он поднял руку. Коснулся пряди волос, выбившейся у её виска. Пальцы были тёплые, жёсткие от дороги и работы. Провёл этой прядью по костяшкам, будто тоже тянул время. И Анна вдруг поняла: он не холоден. Не медлителен. Просто слишком собран. Слишком привык сначала решать, а потом делать. И сейчас его сдерживает не равнодушие.

Контроль.

Она тихо сказала:

— Вы опять проверяете, не шарахнусь ли я.

— Да.

— Напрасно.

— Я хочу знать наверняка.

— Тогда хватит хотеть.

И сама подалась к нему совсем немного. Едва заметно. Настолько, что другой, возможно, и не увидел бы. Но Рено увидел.

Глаза его потемнели не цветом — вниманием.

И вот тогда он наконец поцеловал её.

Без нежности. Без жестокости. Без долгой прелюдии, которая была бы здесь смешна. Просто взял её лицо ладонью и коснулся рта так, будто уже давно принял решение и теперь не собирался притворяться, что это ошибка.

Поцелуй был коротким.

Первый.

Но от него у