— Многие тако рекли! — выкрикнул кто-то из задов. — Теперь раков на дне Черной реки кормят!

— Погоди-ка! — это, наконец, подал голос Демид. — Не выстоим против Орды? Это ты нам грозишь, что ли, хан?

— Не грожу, — улыбнулся Бурни. — Зачем мне воевать с друзьями? Я просто предлагаю идти под мою руку. Станем сильнее. Мы — Степь, вы — Лес. Нам нечего делить, мы ничего друг у друга не отнимем. Просто признайте власть богдыханову, дайте мне выход и помогайте ратной силой.

— Больно кривая дружба выходит.

Это уже Злой Дед голос подал.

— Слыхал ли ты, хан, байку про вершки и корешки? Нет? Жаль! Я-тко думаю, лучше б нам повременить тебе всю репу отдавать, да ботвой питаться. Ты нам славно всё расписал. Токмо пойдут ли восьмизнаменники на север? А ежели пойдут, то к нам или к тебе? И доберутся ли вообще до наших-то лесов? Многовато вопросов, хан! Слишком много, чтобы все корешки тебе отдавать.

Богдыхан раздул ноздри. А те у него и так были немалые.

— Я протянул вам руку дружбы, а вы в нее плюёте? Видно, и впрямь вы уверились, что сможете противостоять мощи Северной Юани! Так вы её узрите!

— Ах, ты грозишь нам…

— Тихааа!

Глотка у севастократора лужёная. Шум не смолк сразу, а прижал уши, как настороженный заяц. И пока гвалт стихал, юный царевич встал во весь свой рост и шагнул прямо к богдыхану. Худой, нескладный, он всё ж таки оказался выше Бурни, даже стоящего на возвышении.

— Послушай-ка теперь меня, Бурни-хан.

И началось!

Глава 16

Встал царевич перед ханом, несмотря на рост смотрел на того исподлобья, а лоб его весь в складках — гневается государь. Щека снова дёргается, но глядит царёв брат прямо.

— Значит, руку дружбу протягиваешь? А в другой руке, выходит, ножичком помахиваешь? — Пётр Алексеич заводился с каждым словом; шибче и шибче. — Потрох ты сучий, а не хан! Я тут недавно проведал, как Сашко Дурной и войско чернорусское тебя от верной смерти спасли! Живота не жалели — подсобляли тебе ту войну выиграть! Отца твоего из узилища высвободили и к тебе привезли! Ни выхода, ни службы не просили — только братние речи вели! О какой ещё дружбе после этого ты смеешь говорить, басурманин! Предал ты Дурнова, память его предал! Вот прямо сейчас. И всё — ради корысти своей.

Хан спокойно смотрел на «брата Белого Царя», так как Удбала до сих не перевёл тому ни словечка. Но он отлично видел ярость на лице севастократора.

— Слушай меня, хан: Я — владыка этих земель! И я не позволю тебе их поять! Я буду биться с тобой насмерть, я продам последнего коня… Если нужно будет, я поползу на коленях к императору Канси! Я буду в ногах у него валяться! Знаешь зачем? Затем только, чтобы он помог мне прийти в Степь. И там я всем расскажу, как Бурни предал то добро, что сделали ему черноруссы, как предал память Дурнова. Расскажу. А потом выпущу тебе кишки.

Столпившиеся позади черноруссы уже совсем стихли, заворожённо слушая ругань севастократора. А богдыхан по-прежнему ничего не понимал — Убдала молчал, что та рыба.

— Пошто затих? — рявкнул на него Пётр. — Толмачь давай! Да чтоб слово в слово!

Чахарец вылупил на царевича изумленные глаза.

— Человек, ты всерьёз думаешь, что я своими губами скажу хану это⁈

— Я скажу! — Олёша встал рядом с севастократором.

Монгольский он знал плохо, так что пересказать речь своего владыки дословно вышло с трудом. Но, судя по выражению лица Бурни-хана, тот всё понял. Правитель Северной Юани засопел, а потом что-то бросил своему толмачу.

— Мой господин восхищён, — с тяжким вздохом перевёл Удбала. — Красиво сказано. Жаль, что эти слова тебе не помогут, брат Белого Царя.

Переговоры закончились. Шумная, слегка взволнованная толпа черноруссов повалила к Темноводному… и как-то само собой вышло, что юного севастократора со всей его свитой утянули туда же.

— Ладно сказано было, царевич! — запыхавшись от дороги по снегу, говорил драконовский атаман Ивашка. — Пущай знають. А монголы эти, может, и не придут. Больно путь далёк. Да кони их видал, какие тощие были!

Но монголы пришли.

И пришли они прямёхонько к Преображенску.

Началось всё с того, в канун Еремея Запрягальника, в самый разгар мая, на западной дорожке появилась дюжина мужичков местного вида. Все с луками, с лёгкими копьецами — явно охотники. Шли из земель диких, чуть ли не бежали — и прямо к Кремлю. В воротах преображенцы, разумеется, их придержали, но туземцы так страстно просились внутрь, поговорить, что сторожа направила вестника к своему голове. Мартемьян Нарышкин разбираться не желал. Просто велел гнать «дикарей» взашей. Но при нём случился людолов Перепёла, который слышал слова преображенца. Тот старался в точности передать слова охотников и упомянул, что старший из них нарёкся Алхуном.

— Стой, Мартемьян Кириллыч! Не отпускай их! Алхушка, гад! Помнишь, я рёк, что холопов подсылы Большака уводят? Так вот, этот гиляк в его ближниках ходит!

И боярин с советчиком не погнушались самолично поспешить к воротам Кремля.

— Точно он! — обрадовался Устинка Перепёла.

— Я знал, что моё имя эти ворота откроет побыстрее, — улыбнулся гиляк Алхун.

— Откроет-откроет, — хищно улыбнулся голова Преображенской сотни. — Вяжите их.

Многие из туземцев резво схватились за луки, но Алхун спокойно дал себя схватить.

— Только отведите нас к севастократору. Это срочно.

— Больно чести много, — лениво бросил Мартемьян. — В холодную их, опосля разберёмся.

— Ты думаешь, боярин, я просто по дурости своей в ваши руки отдался? Наверняка же есть причина. Ну, подумай!

Мартемьян честно попытался подумать. Алхун вздохнул.

— С гор в долину Сунгари идёт войско. Веди к брату царя. Срочно! Каждый час дорог.

Московиты переглянулись. Мартемьян несколько вдохов пытливо вглядывался в азиатское лицо Алхуна. Хмурился…

— Кликни царевича! — наконец, скомандовал он десятнику.

…За дубовым столом собрались все. Кто не влез, тот стоял за сидевшими и напряжённо слушал.

— С запада движется большое конное войско, — уже в третий раз пересказывал Алхун свои же слова, но теперь уже самому севастократору. — Шли через перевалы Малого Хингана, сейчас, наверное, уж на равнину вышли.

— Откуда ведаешь? — спросил Пётр.

—