же он к жизни в людях вернётся? — Демид качал головой. — Инда вы и не думаете им волю возвращать? Устинка! Нешто ты такое удумал⁈».

Надзорный голова стоял чуть в стороне от Петра, оттеснённый боярами и был красен, как рак. На его белёсом лике краснота враз становилась приметной. Большаку он ничего не отвечал, только зубами скрипел.

«Ты больно-то не ори! — царевич резво вскочил с кресла, дергая щекой. — Этот человек теперь служит мне и перед тобой более ответ не держит».

Уехал Демид в душевном раздрае, а мальчишка-царевич торжествовал. Он-то одно и хотел показать Большаку: не захотел вот с ним в дружбе жить — так он, царевич, и сам отлично справится. И, коли по чести, было от чего так ему думать. Перепёла же, вдохновенный, принялся севастократору новые придумки излагать.

Как пошли в казну первые доходы, по его совету прямо недалече от крупных приисков выросли лабазы со стражей из бутырцев. А в тех лабазах еда, различные припасы, дорожная справа, да приспособы для старательского дела. И, разумеется, вино хлебное. Не в далеких острогах, а прямо недалече от золотых ручьев. Бери, старатель, всё для труда своего! Только, конечно, по совсем другой цене. И прибылей от тех лабазов хватало и казну пополнить, и укромную кубышку людолова. Олёша как-то не утерпел и наговорил царевичу на надзорного голову, что тот часть прибылей ворует, даже особо не таясь.

«Такому бы самому клеймо прижечь».

«Эх, Олексий! — царевич не скрывал улыбки. — Да пущай его ворует! Когда он мне вдесятеро больше приносит! Никто столько казне не помогает: ни ты, ни любой из бояр. Все бы такими ворами были!».

Осенью 90-го года стало ясно, что в ту страду Перепёла собрал золота столько, сколько в Темноводье отродясь не собирали. Пётр Алексеич даже решился отправить три пуда золота на Москву. Смотри, мол, венценосный брат, как годно младший Романов за дело взялся! Конечно, как Дурной за Камень он тащиться не стал. Один из дядьёв, Лев Нарышкин, доставил тяжёлые мешки в Удинский острог и там поручил отослать их в столицу. Опять же, наперёд к царю послали вестника с подробной описью (чтобы, значит, золото в дороге не «усохло»).

Как леса зажелтели, двинулись из Преображенска на Амур дощаники. Люди Петра щедро скупали припасы на долгую зиму. Своего-то хлебушка почти не было. Клеймёные воры-холопы, конечно, засеять ничего не успели. Только лишь поля подготовили, да сена накосили с избытком. Олёшу тоже послали за покупками — в Болончан. Ведь никого иного из ближников севастократора в том «вредном» городке не примут.

Никанец в Болончане задержался: у Муртыги-Маркелки Дурновского жена очередную дочку родила, на крестины даже Злой Дед заскочил.

Задержался, в общем, лекарь…

Во время очередного застолья, Олёша не утерпел и нажаловался на успехи людолова. Именно нажаловался! Ему обидно было, что черноруссы не могли столько собрать, а у Перепёлы вона как ладно вышло. Демид, как обычно, молчал и только в кружку смотрел, а Иван Иваныч тонко рассмеялся.

«Эх, Лёшка-Лёшка! Ну, ты-то, навродь, не балбес человек. Меня вон даже с того света возвернул… Нет, паря, ничего мудрого в том безродыше нет. Иль мыслишь, больно сложное это дело: людишек золотой лихоманкой поманить? Тьфу! Сами бегут, языки набок! Сашко Дурной, светлая память ему, сам старательское дело сдерживал. Хочь, и богатство, а видел он в том угрозу великую всему Темноводью…».

«И верно видел» — влез мрачный Демид.

«Да, кажись, верно… Ты потому царёнку всё злато и отдал, Дёмка? Так?».

Большак промолчал.

«Угу, — сам себе что-то пометил в голове старик. — Тугудай тоже до того злата не особо охочь был. Ну, и Дёмка… сам видишь. Так что не страдай, паря. Не молодец твой Перепёла, а балбес. В скорости ему это аукнется. Ещё царёнок его за вихры оттаскает, когда золота не станет».

Никанец выразил сомнение: как, мол, не станет? И тут уже влез Орел-Муртыги.

«А как всего не стаёт, Олёша, — улыбнулся он своим губастым ртом. Подтянул поближе туесок с поздней водопьянкой. — Вот гляди, ягод сколько. Черпаешь первую горсть — вона как много! В рот не влезет!».

И Маркел с усилием, но запихал себе в рот полную пригоршню голубых ягод, доказывая неверность своих же слов. Прожевал довольно и продолжил:

«И вторая горсть будет щедрой. И третья. А потом уже нехватка образуется. Затем вообще по ягодке выколупывать придётся. Чем жаднее ухватишь сегодня, тем меньше останется к завтрему. Только злато не ягода — на новый год уже не народится».

Ивашка Иванов кивнул, но не смог не съязвить.

«Ты, Маркелка, лучше саблей маши, а не рассуждай. То у тебя ладнее выходит. Завтрему… Твое завтра еще на десятки лет может растянуться. Не успеет Перепёла опростоволоситься. А я уже про новый год речь веду. Ты ж видел, Лёшка, как людолов обобрал старателей! Половину шихты — царевичу, на остальное продал жратвы да прочего втридорога. Не так уж и выгодно золотишко мыть. Особливо, когда не горстью черпаешь, а ягодки выколупываешь. На старых приисках уже целые берега скапывают, да в воде моют. Десятки пудов грязи — за кисет золотого песку. А потом приходит твой распрекрасный Перепёла и почти всё изымает. Ох, не пойдут людишки в новое лето на златоносные ручьи. А ещё вернее: потянутся они в потайные старатели».

«Чтобы потом им на щеке воровской знак выжгли?» — передёрнулся Олёша.

«Ну… Народ на Амуре рисковый, шубутной, — хмыкнул Ивашка. — Да и каждый верит, что уж его-то недоля обойдёт…».

Когда лекарь-советчик вернулся в Преображенск, там уже началась новая напасть: побеги клеймёных холопов. Нет, они и летом утекали (потому и клеймить их начали — чтобы легче найти). Но осенью беглецов стало больше. А ловить их, наоборот, не выходило. А ещё в окрестных лесах всё чаще стали замечать охотников из местных.

«Это Демид мстит за поруху чести своей! — надрывался на советах людолов. — Вишь, нахрапом не вышло, так он своих натравил. Того же Алхуна. Я ведаю: тот гиляк горазд на подлости. Видит бог, это нехристи сюда пришли и пленных воров сманивают!».

Пытались споймать того Алхуна (или кто там еще в лесах погуливал), но всё неудачно. Бутырцы хороши в чистом поле, тогда как для местных леса — дом родной.

Олёша ждал всю зиму, чтобы самолично увидеть: сбудутся ли предсказания Злого Деда. Но, оказалось, что Перепёла не сидел, сложа руки. Спелся он с боярином Долгоруковым, и