вместе они учинили следующее. Ко второму ледоходу в Албазине, Темноводном, Северном и даже в Болончане были открыты мытные столы. Каждый столоначальник изо всех сил принялся сманивать людишек на старательский труд. Тем, кто решался, выдавалась бумага о законности их старательского труда. Поскольку манили, в первую очередь, людей небогатых и неприкаянных, то им предлагали снаряжение под будущее золото либо деньги в рост.

В столах даже пытались вести учёт тому, кто да где будет золото мыть.

«Устроим объезды, — воодушевлённо вещал людолов. — У кого нет бумаги с печатью — тот, значит, вор. Таковые пущай либо отступное платят и бумагу берут, либо брать их в оборот!».

И Перепёла радостно хлопнул себя кулаком по щеке, будто, тавро ставил.

…Вот после того и стал он окольничьим у севастократора. Новым советчиком.

Хорошим.

«А я, получается, плохой» — вздохнул Хун Бяо.

Ему вот не пришло в голову предложить везти в Москву не золото, а сразу никанские товары. А Устинка удумал. И товары за Камнем те дюже нужные, и выгоду Перепёла изыскал. Даже тут изыскал.

«Берём плиту чая, государь, — жарко наговаривал Петру людолов. — Даже в Чосоне за три ефимка, не более. Ежели в золоте — то где-то полтора золотника. А на Москве сколь фунтовая плита стоит? До восьми рублей! От и можно в отписке в приказ Чернорусский указать, что прислано с Амуру-реки чаю никанского на пять золотников!».

«К подлогу меня склоняешь, пёс⁈» — вспылил царевич.

«Да где ж подлог, государь-севастократор? Где ж подлог⁈ — возопил Перепёла, ибо Пётр Алексеич уже успел того и за вихры ухватить. — Чай-то всамделишный. И цена на него торговая, честная. Значит, всё правда и есть. Поял ты с амурских речек полтора золотника, а привезёшь на Москву пять! Стараниями твоими та цена утроится. И, коли это дело мы со старанием провернём, то наши прошлые три пуда золота можно в десять пудов оборотить! Согласись, государь, подарить царю Фёдору Алексеичу десять пудов золота, хоть, и в товарах — это дорогого стоит».

И вот уже разжалась царственная рука. Выпустила вихры.

Хороший советчик, Перепёла. Не чета другим…

…Но сегодня людолов в гостях у севастократора выглядел не особо радостным. Да и Пётр Алексеич смотрел на того невесело.

— А, лекарь! — протянул тот и поманил никанца. — Подь поближе, тебе тоже не помешает послушать. Повтори-ка, Устин!

— Да, что повторять… Амур торг вести не желает. Хлебом с гречей да гаоляном кое-как ещ перебиваемся. А полотно не дают! И Дуланчонок, и Шуйца из Болончана в голос твердят, что и бязь, и саржу даурам распродали, а остатнее на ярмарке сбыли. Темноводный железо зажимает. Топоры, косы, ножи и прочее скованное ещё готовы продавать, а крицы — ни-ни. Примерно такоже и с прочими товарами. Пушной торг ещё впереди, но чую — и там Преображенск заобидят!

Да, не задался у Перепёлы 91-й год. И золота у народа выжал поменьше (не так, конечно, как предрекал Ивашка, но заметно поменьше), и теперь черноруссы ничего на то злато продавать не хотят. А Преображенск сильно зависел от торга. Полями округа уже обросла, но мало этого было. Совсем мало!

— Говорю тебе, государь, это Дёмка воду мутит! Дёмка и иже с ним! Закусило его ещё в том годе — от он и пакостит!

— И что же делать? — хмурился Пётр.

— А Большака менять надо! На хорошего Большака, правильного! Который верно будет руку твою держать! Чтоб исчезла свара меж двумя властями, чтобы шли они друг с дружкою, яко единая власть!

— И где ж мне такого Большака найти?

— Меня в Большаки проведи, государь!

Глава 15

Вот тут Пётр Алексеич впервые повернулся к Олёше. Будто, за помощью. Но тот помочь не смог. Все силы потратил на то, чтобы не рассмеяться в лицо севастократору. Царевич разочарованно отвернулся.

— Тебя, значит?

Людолов оживлённо заболтал головой: вверх-вниз.

— Истинно говорю, Пётр Алексеич, лучше того и быть не может. Ужо тогда всё злато в Темноводье в твоей власти станет. И не токма оно. Я всю Русь Черную принудю тебе служить. Истово! Москву ясаком и дарами завалим! Обласкает тебя царь!

— Но ты же… — царевич не решался закончить мысль свою, но брезгливость в его словах проступила весьма явственно.

Надо сказать, что юный Романов вообще местный уклад выборов правителя находил блажью и дуростью. В его словах часто слышал Хун Бяо такое мнение, что природа власти заложена в человеке изначально. Либо она есть, либо нет её. Всё от Бога дано. И уж никакие сиволапые неспособны увидеть эту суть в достойном. Они будут радеть за свои шкурные интересы, поставят на престол того, кто пожрать от пуза пообещает.

«Тако всякая мерзость ко власти и пройдёт» — говаривал он.

И сейчас он смотрел на раскрасневшегося байстрюка Устинку… и рот его непроизвольно кривился.

— Ты же ни в атаманах, ни в князьях не ходил, — попытался вывернуться царевич.

— Большаком может стать любой чернорусс! — возмутился Перепёла. — Рази Дёмка ходил в атаманах? Даже Болончаном верховодит Сенька Шуйца, а допрежь того — Княгиня.

— Но ведь он… — Пётр Алексеич снова не договорил. Но на этот раз Перепёла ясно понял недосказанное: «…сын Дурнова». Краска тут же проступила на его шее и лице, Устинка резко дернулся назад, ровно, кто перед ним факелом махнул. Хун Бяо ясно видел в глазах людолова проступившую боль. Он-то! Он, Перепёла, как раз неведомо, чей сын! Безрод, байстрюк. То ли выдававший себя за сына Ивашки Иванова, то ли и впрямь его сын, но не признанный. Хоть так, хоть этак — безотцовщина. Сам себе путь в этом мире прогрызающий.

И ведь неплохо прогрыз! Вон уже — советчик севастократора. Причем, лучший советник, не чета бесполезному никанцу.

«Да, Устинка явно ценит в себе это, — понял Олёша. — А сейчас он читает в глазах своего господина, что всё это пустое. Что важно одно лишь: чей ты сын».

Царевич, кажется, и сам приметил неладное.

— А как, по-твоему, смогу я сделать тебя Большаком? Просто указ издать? Так, ясно, что не примут такого местные. Только сильнее озлобятся.

— Не указ, — Перепёла старательно притворялся, что вовлечён в беседу, но выходило у него не особо. — Подбить надобно князей, атаманов, что голос имеют. Ты ведь Романов! Севастократор! Облечён высшей властией! Потребно подход к