потрошить. Врывались в избы, выволакивалииз них всё, что не унесли хозяева — и всё это на глазах у настороженного воинства на стенах.

Никакого страха!

А ведь было их совсем немного. Счёт московиты вели разный, но ни у кого даже двух тысяч не вышло.

— Это что же⁈ — возмущались бойцы, особливо те, кто видел разор своих изб. — Так и позволим им? Глянь-ко, как мало монголов? Можа, вдарим?

Но командиры Гордона строго пресекали любые попытки призывать к драке. Немецкий генерал сильно подозревал, что всадники Бурни-хана нарочно распаляют сердца осаждённых. И готовы к этому. Ты только выйди!

…Пару раз пушкарям всё же разрешили пальнуть дробом по грабителям — и самые наглые чахарцы отскочили из-под стен Кремля с воплями боли. Кто-то уже и не отскочил.

Малый успех московитов развеселил. С этой радостию они ко сну и отошли. Монголы брать Кремль приступом не пытались. Лишь самые лихие батыры подбирались под стены и пытались луками снять караульных. Те палили в ответ в чёрную ночь…

А наутро радость защитников Кремля как рукой сняло. По равнине, от Малого Хингана шла стена пыли. И поднимали ее тысячи и тысячи лошадей. Многие тысячи. Десятки тысяч! Гордон по тревоге поднял на стены весь полк. Бутырцы вперемежку с преображенцами и простым мужичьём с копьецами или вообще с вилами в руках с непривычной робостью смотрели на закат.

— Прям орда Батыева… — промямлил кто-то слабым голосом.

— Не бзди, паря! — проскрипел кто-то из стариков. — Монголы да татаре завсегда с собой по три-четыре кобылы тащат. Не так уж их и много.

Слова опытного воина утешали слабо. Тут хоть на три дели, хоть на четыре — радости мало. Бурни хан вёл с собой не меньше тьмы всадников. Тумен, по-ихнему. Орда и впрямь шла медленно. Кони везли обильную поклажу, быки тащили юрты. Меж этим скопищем юркали овечьи отары -живая еда для войска. Огромная орда целый день только подходила к Преображенску. Воины на время превратились в пастухов, и, покуда напротив городка ставился кочевой военный лагерь, учали разгонять стада, отары и табуны по окрестностям. Поля вокруг Преображенска чернели свежей вспашкой, а вот прочие места (особливо, у реки) густо зеленели молодой травой.

Севастократор с ближниками рассматривал происходящее с угловой башенки. Главная — воротная — башня выходила на Сунгари, так что на орду приходилось смотреть с высоты поменьше.

— Ну, теперь-то понятно, отчего именно ныне Бурни на нас пошёл, — почесал щёку Перепёла.

— Да? — изумился Пётр. — Может, поведаешь?

— Трава, — кивнул людолов. — В Степи она ещё только-только проклюнулась. А у нас, за горами, уже на пядь или больше проросла. Лошадки-то у Бурни ещё плохонькие. Для настоящего конного боя негодные. Пока до нас дотопали — совсем отощали. Бурни хочет, покуда Преображенск в осаде держит, лошадок-то откормить. Опосля уже можно и на Черную реку идти…

Кажется, Устинка был прав. Хан Северной Юани явно не спешил. За весь день он словно и не замечал Кремля и засевших в нём московитов. Только на следующий день к крепости подъехал какой-то тучный хунтайджи и передал «повеление» богдыхана.

«Приди ко мне, встань на колени и покорись! Либо убирайся в Москву к своему старшему брату! Ради сохранения чести Белого Царя я готов отпустить тебя живым и здоровым».

Севастократор взбесился, попытался даже вырвать пищаль у преображенца и пристрелить посла — но ему не дали этого сделать. Чахарский посланник был послан прочь с пожеланиями, кои тот никак не мог бы передать своему господину.

После этого город запылал. Так же неспешно, как они творили и все прочие свои дела, монголы стали запаливать весь посад Преображенска, избу за избой. Чёрный дым окутал Кремль, мешая дышать, сгоняя бутырцев со стен (благо, и враги из-за огня тоже не могли подобраться к крепости.

— Ну, суки! — рычали мужики, глядя на гибель своих домов. — Хучь бы, уж на дрова разобрали! Нет же, просто жгут! Ироды поганые!

Посад горел два дня. Он и на третий продолжал отдавать небесам мощный жар, хоть, всё вокруг уже покрылось сединой пепла. Кое-где торчали почернелые огрызки рёбер срубов, которые пламя так и не смогло пожрать. Чахарцы всё это время резвились в отдалении: отдыхали на вытоптанных полях, пасли скот. Изредка отдельные всадники, щекоча смерть за усы, подъезжали к стенам для мрачной забавы. По каждому из них палили непременно. Первых ещё подпускали, думали, что переговорщики. Но те лишь с наскоку забрасывали на стены лёгкий груз, что везли в руках. Оказалось то были отрезанные головы. Видать, ловили по округе московитов, не успевших укрыться в Кремле; или кого из местных да из холопей. Получив пару подарков, бутырцы озверели и стали встречать свинцом каждого всадника.

А на пятый день монголы двинули на приступ.

Глава 17

Конечно, чахарцам просто необходимо было выждать. Чтобы сгоревший посад остыл. Чтобы тысячи и тысячи стрелков смогли подвести коней на расстояние полёта стрелы и начать кружить по округе, заливая этими стрелами защитников Кремля. На пятый день они это сделали. Степняки вопили, настегивали лошадей, натягивали луки в красивом развороте. Били часто, не жалея запасов — у каждого к седлу приторочено по два тугих колчана.

Так-то московитом от дождика из стальных жал было не холодно, не жарко. Встань за кирпичным зубцом да посвистывай: даже сотня тысяч стрел кладку не раскрошит. Токма одно обидно: в ответ пульнуть нельзя. И для живота опасно. Но самое важное: дострелить нет возможности. Пуля свинцовая, может, и долетит до нехристей — всё ж бутырцы с поверху бьют. Но в такую даль целиться уже смысла нет — пуля полетит, куда Господь положит. Да и сила убойная у свинчатки сойдёт на нет. Куяк или шелом точно не пробьет. А впустую палить на кой? Порох-то в крепости сам собой не родится. И подвозу не ожидается.

Тихо было лишь на северо-восточной стороне, где стены Кремля близко подходили к берегу речушки Новомосковки. Из-за бегущей воды к стенам не подскочишь, так что тут чахарцы не усердствовали, оставив защитников в покое. На прочих же стенах бутырцы с преображенцами даже не высовывались, ждали более удобного случая. Может, стрелы у степняков кончатся…

Работали одни пушкари. Вот для них чахарцы носились, будто, на ладони. Дроб, конечно, тоже не долетит, а вот ядрышки — даже настилом — за милую душу. Пушкари жгли порох, аки черти