по горам. Он не находил себе покоя, терзаемый тревогой за родных и за судьбу оставленного им города. Видения казались ему божественными предзнаменованиями, напоминающими о стране и всеведущих властителях мира. Изнуренный бесконечными кошмарами, Гильгамеш стал бояться ночи. Каждый вечер он со страхом вглядывался в закат, гадая, какие мучения подстерегают его на этот раз. Лицо его осунулось, под глазами набухли желваки. Тело беспрерывно тряслось в лихорадке, ноги подламывались, дрожащие руки не могли донести до рта кусок пищи. Нрав его стал мнителен и капризен. Он то принимался распевать веселые песни и торжествующе размахивать булавой, то впадал в мрачную безысходность и надолго замолкал. Иногда тоска так одолевала его, что он начинал рыдать, ничуть не стесняясь своих чувств. Сквозь слезы он просил Энкиду отпустить его, не мучить бесконечными скитаниями. Тогда напарник взваливал его на спину и тащил, пока Гильгамеш не унимался.

Самому же Энкиду никакие кошмары не являлись. Он с удивлением взирал на вождя, не зная, чем объяснить его подавленность. Иногда ему начинало казаться, что Гильгамеша подменили. Владыка Урука настолько упал духом, что трепетал как лист при любом подозрительном шорохе. Энкиду все чаще приходилось кричать на него, чтобы заставить сдвинуться с места. Они как бы поменялись местами: теперь лесной человек чувствовал себя хозяином положения, а Гильгамеш понуро плелся за ним, словно покорный раб.

Хуже всего стало на пятый день пути. Гильгамеш вдруг охнул и упал на землю, исторгая нечленораздельные вопли. Напарник подскочил к нему, ударил по щекам, привел в чувство. Вождь успокоился, но остался в какой-то полудреме. Как слепой, он смотрел на Энкиду, не узнавая его, и глупо улыбался. Пришлось взять его за руку и вести за собой, как ребенка. В течение дня вождь еще несколько раз падал и бился в истерике, пока Энкиду не напоил его холодной водой. Сознание на короткое время вернулось к Гильгамешу, он окинул лес прояснившимся взором и сказал:

— Видения, что преследовали меня ночью, отныне приходят наяву. Бороться с ними выше моих сил. Они разъедают мое тело, подчиняют разум. Ужасные призраки окружают меня и рвут на части мою душу. Я гибну, Энкиду.

— Не вешай нос, Гильгамеш, — панибратски ответил ему товарищ. — Мы уже почти достигли цели. Скоро Хувава во всем своем обличье предстанет перед нами.

— Но кто будет сражаться с ним? Тело мое изнурено и неспособно к бою.

— Я сам уничтожу его, да будет на то воля богов.

— Что ж, Энкиду, пусть бессмертные помогут тебе. Я уступаю тебе эту честь.

Так они решили. Отныне Энкиду превратился в героя, Гильгамеш же стал его помощником.

Следующие две ночи вождь беспрерывно метался в тяжелом бреду. Энкиду не сомкнул очей, отпаивая его холодной водой, но сознание к Гильгамешу не возвращалось. Разум его стремительно разрушался. Он уже почти не узнавал напарника, непрестанно закатывался в плаче и не понимал, что происходит. В редкие мгновения просветления Гильгамеш умолял, чтобы его убили. Боясь, что он наложит на себя руки, Энкиду отобрал у него оружие и на ночь прятал его в укромных местах. Он не спал, охраняя товарища, и к седьмому дню похода был измучен не меньше, чем Гильгамеш. Они брели, не видя ничего вокруг, раздавленные усталостью и болью.

— Сегодня мы увидим его, — сказал Энкиду утром восьмого дня.

Гильгамеш не ответил. Пустыми глазами взирал он на товарища и ждал, когда тот поднимет его на ноги. Молчаливый и безответный, он уже мало чем отличался от животного. Энкиду тоже выдохся. Утомленный ходьбой и бессонницей, он едва передвигал ноги. Окружающий мир являлся ему как во сне, почти неотличимый от грезы. Сил его теперь хватало лишь на то, чтобы волочь за собой напарника и не сбиваться с пути. Иногда он слабым свистом переговаривался с птицами, но быстро умолкал и плелся дальше, безучастный ко всему происходящему.

В полдень они набрели на широкую нору, вырытую под корнем старого раскидистого кедра. Поскольку раньше им не встречалось ничего подобного, Энкиду на всякий случай остановился и заглянул внутрь. На него дыхнуло затхлостью и холодом. Он отошел назад, окинул взором ближайшие деревья. Заметив на одном из них пару белобрюхих щеглов, Энкиду сложил губы дудочкой и отпустил пару трелей. Птицы оживились, запрыгали по ветке, зачирикали в ответ. Внимательно выслушав их, Энкиду удивленно поднял брови и повторил свою песнь. Птицы отозвались тем же прерывистым свистом.

— Вот мы и дошли, Гильгамеш, — обернулся он к безмолвному собрату. — Если верить этим птахам, перед нами логово Хувавы. — Он присмотрелся к вождю и покачал головой. — Пожалуй, тебе лучше посидеть в сторонке. Не ровен час, объявится хозяин норы.

Он отвел Гильгамеша в тень могучего дуба и вернулся к логову. Почесав затылок, Энкиду поднял с земли длинную сухую ветку, поводил ею в норе. Оттуда донеслось отчетливое шипение. Энкиду предусмотрительно отскочил, затем снова заглянул внутрь. Ему показалось, что на него смотрят чьи-то глаза. Ободренный нерешительностью чудовища, Энкиду собрал вокруг норы гору хвороста и запалил костер. Затрещали ветки, закурился сизый дым. Энкиду вытащил нож, встал сбоку от входа и стал ждать, когда чудище полезет наружу. Он хотел рубануть его по спине, пока оно не успело напасть первым. Так и получилось. В норе что-то зашуршало, посыпалась земля, и из логова показалась небольшая буроватая змейка. Сворачиваясь кольцами и треща раздвоенным языком, она заметалась в разные стороны, ища спасения. Энкиду поначалу застыл в изумлении, но быстро собрался и обрушил на Хуваву град ударов. Спустя мгновение отрубленная голова чудовища отлетела в сторону. Тело, извиваясь, сгорало в пламени. Энкиду подхватил крохотную головку, торжествующе помахал ею в воздухе.

— Мы поразили зверя, Гильгамеш! Отныне молва о нас не умрет.

— Эхей, названый брат мой! — воскликнул вождь. — Ты совершил величайший подвиг.

Смерть чудовища в мгновение ока вернула ему прежний вид. Как будто не было тех ужасных дней, когда он трясся от страха и умолял убить себя. Теперь это был прежний Гильгамеш, доблестный вождь великого народа. Он подступил к Энкиду, с удивлением уставился на змеиную головку в его пальцах.

— Так это и есть непобедимый Хувава? Сколь смешон был наш ужас перед ним. Неужто это ничтожное создание заставляло трепетать перед собою весь род человеческий? — Он заметил две крохотные ранки на запястье Энкиду и обеспокоился. — Я вижу кровь на твоей руке, Энкиду. Неужели чудовище успело ранить тебя?

— Пустяки, — беззаботно откликнулся товарищ, разглядывая запястье. — Его укус мне не страшен, ибо чары чудовища разрушены и заклятья больше нет.

— Давай же веселиться, Энкиду! В сей день ты