Однако радость их была преждевременна. Ближе к вечеру Энкиду почувствовал себя плохо. У него закружилась голова, запылало снедаемое жаром тело, под ногтями выступили фиолетовые точки. К ночи он уже не вставал. Гильгамеш в испуге бросился искать целебные травы, безостановочно твердя заклинание против демонов болезни.

Он рыскал по окрестностям в поисках боярышника или облепихи, но все усилия его были напрасны. Ничего не росло в этом лесу, кроме дикого бурьяна. Гильгамеш то бросался к захворавшему товарищу, то опять принимался искать спасительное средство, то в изнеможении падал на землю и, сцепив зубы, выл от горя. Между тем Энкиду становилось все хуже. Он впал в забытье и хрипел, широко разевая спекшийся рот. Пятнышки под его ногтями растеклись и почернели. Из носа тонкими струйками потекла тягучая зеленовато-желтая жижа. Зрачки укатились вверх, глаза прорезались красными прожилками. Пылающее лицо покрылось странными бугорками, щеки ввалились и странно вибрировали. Гильгамеш приник к его груди, обнял за плечи, исступленно шептал:

— Не покидай меня, лесной человек. В сей час торжества и радости — как можешь ты умереть? Боги не допустят такой несправедливости. Молись, молись, Энкиду, и я буду молиться с тобою.

Он сел на колени, возвел очи к небу. Бледный лик Нанны осветил его фигуру, протянул долгую тень к опустевшему логову Хувавы. Поднявшийся ветер взволновал кроны деревьев. Шелестящие листья кленов как будто пытались сказать ему что-то, но он не понимал их языка. Покачиваясь из стороны в сторону, он тихо стонал и неотрывно глядел на Луну. Какая-то мысль упорно билась в нем, сверкала слабой лучиной, шевелилась крошечным комком в душе. Холодный свет полного месяца озарял его лицо, проливал лучи на укутанную мраком землю. «Нанна — вот кто поможет мне, — решил Гильгамеш. — Кому как не повелителю ночи рассеивать чары духов тьмы». Он воздел руки к ночному светилу и срывающимся голосом запел:

О, пастух коров небесных,

Обладатель стад чудесных,

Нанна — бог, чья мать в Ниппуре

Молится с вершин Экура,

Вознося хвалу тому,

Кто насытил всю страну,

Оградив приплод коров

От болезней и воров.

Молоко коров священных

Возливал ты вдохновенно,

Чтобы боги веселились,

Благодатный дождь пролили.

Ты — любимый сын Энлиля,

Разгонитель дум тяжелых,

Тысячи лучей излили

Свет, когда ты в мир пришел.

Все желания исполнит

Твой отец, лишь попроси.

Счастьем он сердца наполнит.

Щедро счастье то неси!

Упоенный восторгом, он смотрел на небо и ждал, когда бог отзовется на его просьбу. Но время шло, а ничего не происходило. Все так же неумолчно стрекотали цикады, задувал слабый ветерок, облака грязными пятнами проплывали по серебристому диску луны. Изнемогший от нетерпения, Гильгамеш в ярости пропахал ногтями землю, сжал кулаки, заскрипел зубами. Собственное бессилие раздражало его. Он вскочил, забегал вокруг, вырывая с корнем кусты. Почему-то ему привиделось, что они таят в себе какую-то угрозу. Проредив густые заросли и выплеснув жажду разрушения, он вернулся к Энкиду, припал ухом к его груди. Сердце напарника уже почти не билось. Мучительно застонав, Гильгамеш обратил взгляд на Луну.

— Где же оно, твое хваленое могущество? — прокричал он, потрясая кулаком. — Неужто спасовало перед роем визгливых духов?

Он упал на колени и закатился в судорожном смехе.

— Как же ничтожны вы, боги. Вся ваша сила заключена в нашем страхе. Стоит отбросить его, и вы теряете свою мощь. — Он вдруг схватился за живот и нелепо изогнулся. Устремив взгляд куда-то в сторону, лихорадочно забормотал: — Инанна, ты — продажная девка. Я отрекаюсь от тебя. Ты толкнула меня на это безумство. Ты лишила меня покоя и сна. Неуемная в жажде восхвалений, ты всегда обрекала меня на страдания. Ради тебя я сражался с Аккой и возводил великую стену, ради тебя терпел лишения и шел на смерть. Я хотел возвеличить тебя, но взамен получил одну лишь боль. Из-за тебя ныне погибает мой товарищ. Чем заслужила ты мою верность? Непостоянная и заносчивая, ты не думала о своих рабах. Наши чувства, наши желания — лишь пустой звук для тебя. Но отныне ты не будешь играть нашими жизнями. Я проклинаю тебя. Я изгоняю тебя из моей души.

Он выхватил из-за пояса топор и пошел крушить ближайшие кедры. Он знал, что эти деревья особенно любезны сердцу богини. Уничтожая их, он убивал в себе трепет перед ней. Когда первый бешеный порыв его иссяк, он вернулся к Энкиду. Посмотрел в его водянистые глаза, приложил руку ко лбу и окаменел. Кожа зверочеловека уже похолодела и приобрела сероватый отлив. Гильгамеш торопливо нагнулся, поводил ладонью перед его лицом, приник ухом к груди. Он сидел не шевелясь, пытаясь уловить хоть малейший стук, но тело Энкиду было мертво. Не желая верить этому, Гильгамеш еще долго сидел и вслушивался в пустоту. Потом медленно обмяк и сполз на землю. Зажмурив веки, он прижал к глазам кулаки и издал истошный вопль, камнепадом прокатившийся по молчаливому лесу. Взлетела с ветки вспугнутая сова, забегали встревоженные мыши, протопал, громко сопя, деловитый еж, а где-то далеко, в самой низине, тоскливо завыл одинокий волк. Некому было разделить боль Гильгамеша. Одна лишь природа вторила ему.

Гильгамеш похоронил Энкиду в разворошенной норе Хувавы. Ему нечем было выкопать могилу, поэтому он просто расширил стенки логова ножом. Засыпав тело друга землей, он долго еще сидел на краю погребения и безутешно вздыхал. Небо начало светлеть, звезды померкли, горизонт подернулся слабым сиянием. Приближалось утро. Над растущим неподалеку кустом терновника разлилось зыбкое свечение. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но свечение становилось все ярче. Оно расходилось короткими лучами, озаряя неверным светом пространство вокруг себя. В конце концов вождь заметил его. Озадаченный странным явлением, он приблизился к кусту и остановился в нерешительности. Поднявшийся зябкий ветер как будто нашептывал ему: «Не подходи! Не подходи!» Гильгамеш недоуменно оглянулся и присел на корточки. Ему почудилось, что он слышит голос. Это не был звук человеческой речи, доносимый издалека загулявшим ветром. Голос звучал где-то рядом, он был насыщен и густ, но в то же время бесплотен. Казалось, сам воздух исторгал его, заворачиваясь в тончайшие струны.

— Здравствуй, Гильгамеш!

Вождь вздрогнул и резко поднялся, дико озираясь.

— Кто говорит со мной? Покажись, чтобы я видел твой облик.

— Я пред тобою, Гильгамеш. Ты осязаешь мое прикосновение, чувствуешь мое дыхание. Протяни руку —