здесь способность понимать язык зверей и птиц. Выяснилось, что логово Хувавы лежит далеко на юге, в нескольких днях пути. Это слегка обескуражило их. Сделав небольшой привал, странники двинулись вдоль по склону. Первый день прошел без приключений. Энкиду пересвистывался со стрижами и жаворонками, вождь разглядывал окрестности, прикидывая, сколько кораблей можно понастроить из растущего здесь кедра. О предстоящем бое он не думал. Ему даже начинало казаться, что басня о Хуваве нарочно придумана местными жителями, дабы отвадить чужестранцев от этих деревьев. Окружающая обстановка настолько не сочеталась в его сознании с образом страшного зверя, что он невольно впал в легкомысленную расслабленность. Встреча с ужасным демоном перестала выглядеть в его глазах чем-то неотвратимым.

Однако первая же ночь вернула страх в его душу. Во сне ему привиделось, будто Хувава — это огромный дракон с когтистыми лапами и шипастым хвостом. Он шел на Гильгамеша, выдыхая из ноздрей едкий дым и плюясь огненными шарами. Вождь пятился назад, пока не уперся спиной во что-то твердое. В ужасе он выставил вперед булаву, готовясь дорого продать свою жизнь, но чудище даже не заметило ее. Громадное, как храм, оно нависло над Гильгамешем, с необозримой высоты мерцая красными глазищами. Медленно-медленно Хувава наклонил к нему уродливую голову, обдал своим обжигающим дыханием, распахнул зубастую пасть. «Неужели я умру? — подумал Гильгамеш. — Неужели жизнь моя закончена?» Он не хотел, не мог поверить в это, неприятие смерти и стремление убежать от всевидящего ока чудовища заставили его дергаться в разные стороны, ища спасения, но чешуйчатая лапа твари уже сомкнулась вокруг него, с силой вдавив ребра в плоть. «Не хочу, не хочу, не хочу!» — застонал Гильгамеш, глотая слезы. Собственный крик разбудил его. Он уставился в небо, с трудом приходя в себя. Неумолчно стрекотали цикады, яркие звезды крупой рассыпались вкруг холодного лика Нанны. Энкиду, встревоженный его стонами, повернул к Гильгамешу голову.

— Тебе приснился кошмар? — спросил он.

— Да, — ответил Гильгамеш.

— Это Хувава пугает нас, стремясь не подпустить к своему логову.

Вождь не ответил. Он смотрел на застывшие кроны деревьев, судорожно глотая выступившую слюну. Щеки его намокли. Он уже забыл, когда плакал последний раз. Кажется, это было в глубоком детстве, когда отец не взял его на войну. Но тогда он рыдал от обиды, теперь же — от страха. Забытое чувство ужаса перед чужим и враждебным миром исподволь начало всплывать в нем, заставляя плотно сомкнуть зубы. Он не хотел, чтобы напарник заметил его страх. Гильгамеш поспешно закрыл глаза и вскоре заснул. В эту ночь сны ему больше не снились.

Зато они стали посещать его с завидным постоянством позднее. Каждый раз видение было иным, но всегда оно несло в себе какую-то отчетливую, хотя и тщательно скрываемую боязнь. Однажды, например, Гильгамешу приснилось, будто он явился на городскую площадь, чтобы обратиться к народу с речью, и вдруг в последний момент обнаружил, что стоит перед людьми совершенно голый. Горожане покатывались со смеху, а он не знал, куда деть глаза. В другой раз ему привиделось, будто он тяжело захворал. Вокруг суетились лекари, они говорили какие-то успокоительные слова, а он лежал, весь покрытый язвами, и дрожал губами от бессилия. Ноги и руки его отнялись, онемевший язык с трудом ворочался во рту, а грудь через силу продолжала вбирать в себя воздух, гоняя его по распухшему горлу. Был еще сон, в котором Гильгамеш просил милостыню. Грязный и голодный, он ходил по домам, умоляя о горсти фиников, но хозяева отовсюду прогоняли его, не желая связываться с нищим. Какая-то сердобольная женщина, чем-то похожая на Иннашаггу, сжалилась над ним и вынесла жареную гусиную печень. Он жадно набросился на нее, спеша протолкнуть в утробу, но тут со всех сторон к нему потянулись скрюченные пальцы, а уродливые лица зашептали: «Дай! Дай!» Гильгамеш завыл от обиды. Крутясь волчком, он пытался спасти свое сокровище, но не смог. Вскоре от его угощения остались одни крохи. Бездомные, посмеиваясь и урча, расползались по закоулкам. Гильгамеш в отчаянии катался по пыльной земле, проклиная свою печальную участь, а жители города брезгливо сторонились его, и кто-то сочувственно обронил: «Это наш бывший вождь». На этом видение обрывалось.

В следующем сне Гильгамеш стоял над ложем умирающей матери. Исхудавшая и бледная, Нинсун протягивала к нему слабые руки, пытаясь что-то сказать, но он не слышал ее. Потрясенный болезнью матери, вождь обреченно повторял про себя: «За что, за что мне это несчастье?» Почему-то он знал наверняка, что мать умрет, но главной причиной его горя была не эта смерть, а гибель жены. Он помнил, что Иннашагга тоже скончалась, совсем недавно, они даже не успели справить по ней поминальный обряд. И вот — новая скорбь. Раздавленный ударами судьбы, он стоял как истукан и ждал, когда все закончится. Никаких чувств не осталось в нем, все они выгорели в пламени прежних бедствий. Это было одно из самых тяжелых видений Гильгамеша.

Иногда ему снилось одиночество. Он попадал в опустевший Урук, шел по улицам, звал людей, но никто не отзывался, все жители переселились в другое место, оставив его одного. Странно и невыносимо тоскливо было бродить по безмолвным улицам, заходить в оставленные дома, взбираться на вершину безжизненного храма Инанны и оттуда взирать на заброшенные поля и полузасыпанные каналы. Гильгамеш обращался к богам, моля их вновь наполнить городские улицы людьми, но боги оставались глухи к его призывам. Тогда он спускался в свою опочивальню и падал на ложе, в ярости вонзая зубы в костяшки пальцев. Ему вспоминались минувшие дни, когда Дом неба гудел от сонма вечно суетящихся служителей, а возле причала покачивались торговые корабли. Те времена безвозвратно ушли, и теперь город Звезды Восхода медленно заносился песком, неуклонно погружаясь в забвение.

И еще одно видение преследовало Гильгамеша в эти ночи. Ему представлялся мрачный душный подвал, люди с какими-то металлическими орудиями устрашающего вида, жаркий огонь на полу и он сам, висящий над огнем в чрезвычайно мучительной позе. Стонали вывернутые суставы, языки пламени лизали обожженный живот, из отверстых ран капала кровь, а разъятый в крике рот хрипел и булькал, не в силах выдавить даже мольбу о пощаде. Гильгамеш видел, что палачи наслаждаются его болью, и чем сильнее он страдал, тем большее удовольствие они получали. Он хотел смерти, хотел избавиться от невыносимой боли, но сильное тело упрямо противилось гибели и продлевало страшную пытку. Затопленный отчаянием, он начинал дергаться в своих путах и просыпался.

Все эти сны еженощно донимали его, изматывая хуже блужданий