пойти на практику на радио, чтобы преодолеть комплексы, связанные с голосом. Я поддержал ее и поделился тем, что тоже собираюсь отправиться на радио.

На трамвайной остановке она взяла меня за руку и, опустив глаза на заснеженную платформу, сказала:

– Мне жаль, что из-за нее мы больше не общаемся.

Я вновь, как и в библиотеке, вопросительно посмотрел на нее. Она быстро-быстро покачала головой, мол, не обращай внимания, сказала чепуху, а затем добавила:

– Дома скину тебе конспект по зарубежной литературе.

Тут же подоспел трамвай-тройка, и она запрыгнула в него, помахав мне на прощание рукой. А я так и остался стоять на холодной промозглой декабрьской улице наедине со своими мыслями.

Больше она ничего подобного не говорила, поэтому все как-то забылось. Но вот после недавней предновогодней вечеринки у Люси, когда Ева ушла домой, Таня снова начала какой-то непонятный разговор, связанный с Евой.

– Она тебе все-таки нравится?

– Почему ты так решила?

– Иначе ты бы никогда не согласился на этот абсолютно дурацкий эксперимент.

– Вот увидишь, Ева еще выложит пост о том, что ее излюбленная астрология не работает.

В глубине души я, естественно, думал иначе, но признаться в том, что по собственной воле торчу во френд-зоне полтора года и только и жду дня, когда смогу стать для Евы кем-то большим, чем просто другом, я не мог.

– Я и без ее поста знаю об этом. Прогнозы астрологов – это чистой воды пустословие. – Таня захлопнула сборник со стихотворениями Бродского.

– Как и стихи твоего любимого Бродского, – вмешалась Света, недовольно хмыкнув и сев рядом с нами на диване.

А я воспользовался ситуацией и отошел к парням, чтобы не продолжать разговор, который потенциально мог сдать меня с потрохами раньше времени.

Я смутно помню, о чем мы говорили с Таней на самой новогодней вечеринке. После того как обезбол и разносортные коктейли смешались в моем организме, я окончательно поплыл, потеряв связь с реальностью.

Лишь какой-то смазанной вспышкой вспоминается момент, когда я почти что провалился в сон (или в нечто похожее на него). Объятия, адресантом которых, как я думал, являлась Ева. Но это просто не могла быть она. Или, возможно, мне это только причудилось в бреду.

В любом случае Таня должна все прояснить. Тем более что она уже призналась утром первого января при всех, что между нами ничего не было (и быть не могло).

Третье января. Восемь утра. И вот я, стоя на бабушкиной кухне, снова набираю номер Тани. Гудок за гудком отдаляют меня от попытки узнать правду о том, на сколько процентов я могу считаться полнейшим придурком в случившейся ситуации.

Я сбрасываю вызов и смотрю в окно. Небо заволокла снежная пелена. Ветер раздувает снежные всполохи так, что я даже не могу разглядеть крыши домов напротив. В такую скверную погоду не вариант ехать домой, да еще и на старенькой машине, но я не могу сидеть на месте и спокойно смотреть на то, как Ева собирается окончательно поставить на мне крест.

Как только я собираюсь отправиться обратно в Остов, мне перезванивает Таня:

– Дань, звонил? Привет.

Ее голос бодр и весел. А вот мне совсем не до позитива.

– Тань, это что за ерунда с фотографией? Где… ты, я… – Я не могу подобрать подобающие слова, хотя умение формулировать на ходу грамотные мысли у меня в крови.

– Какая фотография?

– С Нового года… Ты же сказала, что ничего не было между нами…

Она молчит. Я убираю от уха смартфон, чтобы удостовериться: Таня еще на линии.

– Тань? – Связь не оборвалась.

– Прости, что не сказала сразу… При всех не хотела говорить. А потом… Потом утром ты все равно сорвался и поехал к Стрельниковой.

– Ты шутишь?

Мне будто бы поперек горла вставили острый клинок.

– Ты сам этого хотел тогда. Начал обнимать меня, целовать… Ну а потом… Я ни о чем не жалею… Правда. Ты мне нравишься очень давно, еще со времен курсов.

Я почувствовал, как под ногами разъезжается старенькая керамическая плитка. Нет. Нет. Нет. Такое же бывает только в кино. Когда герой принимает на грудь лишнее, а потом в туманном забытье делает то, что никогда бы не сделал в здравом уме.

– А фотография? Зачем ты ее сделала?

– На память о том, что между нами было.

– Стой. Подожди! А как она попала к Колесникову?

– Что?.. Я не знаю… Правда… Дома столько народу было. Я бы никогда… Да ты что? Я бы никогда не стала никому ее отправлять. Какой в этом смысл? Я же даже при всех не стала говорить о том, что между нами случилось.

Я понимал: еще парочка вопросов, и Таня зарыдает прямо в трубку. Но я не мог не задать еще один – последний – вопрос:

– Почему ты мне ничего не рассказала сама? Не позвонила?

– А смысл? Та ночь была самой лучшей в моей жизни, но навязываться тебе я не хочу. Я же вижу – тебе нравится Ева.

Меня не покидало ощущение того, что Таня говорит со мной искренне. А я… Я в своих собственных глазах представал только еще большим подонком.

– Тань, прости…

– Я не злюсь на тебя. И, кстати, ты оказался прав.

– В чем?

– В том, что Ева признает астрологию псевдонаукой. Она пост выложила.

Я промолчал.

– Дань, ты здесь еще?

– Да…

– Если захочешь поговорить, о чем угодно, я рядом…

Слова, которые мне хотелось услышать вовсе не от Тани Борисовой. Но реальность порой настойчиво игнорирует наши желания.

– Хорошо. Ладно, мне пора. С наступившим…

– И тебя.

Я был уверен, что разговор с Таней прояснит все, но стало только хуже.

Кто-то в нашей дружной компании вовсе не хотел, чтобы мы с Евой были вместе.

Глава 34. Ева

Я возвращаюсь после встречи с девчонками к себе домой и первым делом, чтобы не думать ни о Дане, ни о том, что произошло несколько дней назад, звоню отцу.

Приложив телефон к уху, поспешно снимаю замерзшими руками куртку, скидываю ботинки и иду на кухню, чтобы сварить себе кофе и немного согреться. Гудки все идут, поэтому я успеваю заметить, какой жутчайший бардак творится на кухне. Гора грязных кружек, фантики из-под конфет, пустые плошки после съеденной лапши быстрого приготовления. Здесь будто бы живет тоскующий по сытой женатой жизни холостяк, а не девятнадцатилетняя девушка, которой мать с детства прививала привычку