Как я не догадалась, что фанатка Бродского влюблена в моего друга? Я же видела, как она на него смотрела. Как менялось выражение ее лица, когда он обращал на нее малейшее внимание. Но смогло бы это озарение помешать тому, что произошло? Вряд ли.

Я беру в руки рождественскую пластинку и крепко сжимаю, перебарывая желание сломать ее пополам.

Да уж. Не праздновала Новый год, не стоило и начинать. Теперь все это конфетти-веселье ассоциировалось у меня с потерянным по щелчку пальцев счастьем.

Надо позвонить маме и все ей рассказать. Лучше уж услышать ее коронное: «Я же тебя предупреждала». Чем продолжать сжирать себя изнутри воспоминаниями, от которых становилось только хуже.

Глава 35. Даня

После разговора с Таней я по-прежнему не мог найти себе место и сразу же поехал к дому бабушкиной подруги, чтобы отдать ключи от квартиры и поскорее отправиться обратно – в Остов.

Мне пришлось соврать бабуле о том, что Ева ждет меня в машине. Я не хотел лишний раз волновать ее и без того беспокойное сердце. Она так искренне радовалась за нас с Евой. «Данечка, у меня словно второе дыхание открылось на пенсии. Глядя на вас, жить хочется», – сказала она мне.

А метель все кружила и кружила – суетливо, нервно, напористо, – вторя моему внутреннему состоянию.

Вместо привычного часа я плелся до Остова полтора часа, а то и больше. Машины на трассе чуть ли не через одну съезжали в кювет из-за плохой видимости. Поэтому я, боясь попасть в аварию, сбавлял скорость и двумя руками держался за руль, будто это как-то могло бы мне помочь вести машину аккуратнее.

Когда я въехал в город, метель чуть смягчила свой нрав, и очертания домов, машин, людских фигур стали гораздо отчетливее. От облегчения я выдохнул и достал телефон, чтобы набрать Люсе Мельниченко. Я услышал заспанный голос Люси сразу же, как только, включив громкую связь, бросил трубку на соседнее потертое сиденье.

– Дань, что-то случилось? – с тревогой спросила она.

Я никогда ей не звонил, только оставлял голосовые сообщения в «Телеге».

– Да. И мне нужна твоя помощь.

Я рассказал Люсе всю историю наших непродолжительных новогодних каникул с Евой – от начала (когда я застал поцелуй с Колесниковым) и до конца (когда я попытался выяснить у Тани, каким образом у того же Колесникова, будь он проклят, оказалась наша странная фотография, словно всплывшая из архивов secret-чатов).

Люся внимательно выслушала меня и лишь потом задала один-единственный вопрос:

– И ты веришь ей?

В голове бегущей строкой шло многоточие.

– Да… Не знаю… Почему ты спрашиваешь?

– Потому что Танечка могла и соврать, не моргая. В тихом омуте сам знаешь что происходит.

– Зачем ей это? Даже если бы у меня не получилось ничего с Евой, я бы все равно не стал с ней встречаться.

– Но она-то этого не знает и в глубине души наверняка надеется на то, что ты придешь к ней, когда все рухнет.

Бред какой-то. Хотя… Я и сам последние полгода надеялся, что Ева непременно придет ко мне и мы будем вместе, когда она окончательно порвет с Колесниковым.

– Ты точно думаешь, что больше никто из наших не мог это подстроить?

– Дань, ты дурак совсем? Кто? Светка? Чтобы написать про вас пост в «Подслушано ОГУ»? Все у нас разбиты по парочкам. Разве что я теперь волчица-одиночка.

– Вы расстались с Ильей?

– Да, он не моего психологического поля ягода.

Я отчетливо услышал в ее шутливом тоне грусть, поэтому не стал дальше развивать тему.

– Люсь, так и что мне делать? Таня вряд ли скажет правду, если соврала. Ева не станет меня слушать. Она уже удалила мой комментарий под постом. Да и звонить ей бесполезно – сама знаешь.

– Знаю-знаю. Только Тугодум Иванович Колесников до сих пор не допер своими боксерскими мозгами, что к Первой женщине на Земле бесполезно соваться, когда она решила поставить точку.

Когда она решила поставить точку… Мои предположения о том, что Ева окончательно вычеркнула меня из жизни, из уст Люси звучали словно приглашение на казнь.

Звук клаксона стоявшей позади жигулей на светофоре машины вернул меня в реальность. Давным-давно отсчитывал секунды зеленый свет. От переключения передачи моя машина нервно подалась вперед, и только тогда я осознал, что почти доехал до Люсиного дома.

– Слушай… Данька, я чертов гений! С тебя место на радио на весеннюю аттестацию…

– Я вообще-то сам там на птичьих правах…

– На птичьих правах ты останешься в нашей группе, если не вернешь доверие Евы, – пригрозила Люся.

– Убедительно. Ладно, я поговорю с главредом. Рассказывай, а лучше выходи, я заезжаю в твой двор.

Люся уже через пять минут сидела у меня в машине.

– С тебя кофе. – Она потерла ладони друг об друга, пытаясь их согреть.

– Практика на радио отменяется?

– Ага, не дождешься. Практика – это основное блюдо. А кофе – десерт или вишенка на торте, называй как хочешь. – Она пристегнулась так уверенно и ловко, словно каталась на этой машине каждый божий день.

Мы поехали в кофейню возле нашего университета. Там варили хороший кофе и продавали вкусное домашнее печенье с корицей и шоколадом. Единственный столик у окна был свободен, и мы, заказав американо, флэт-уайт и парочку домашних кукисов, сели на высоченные стулья с жутко неудобными деревянными спинками. В кофейне, конечно же, играл новогодний плейлист, напоминая людям о том, что наступила долгожданная волшебная пора. Только вот для меня все чудеса разом кончились, когда порог бабулиной квартиры переступила проклятая нога Колесникова.

Люся с наслаждением отхлебнула американо из высокого картонного стакана, а я даже не притронулся к своему флэт-уайту.

– Ну, рассказывай давай. Или тебя еще в Диснейленд свозить надо?

– Ой, ну язва же ты, Левченко. С Евой ты совсем другой…

Я пригвоздил ее к сиденью строгим взглядом, и она наконец начала рассказывать то, что проанонсировала еще тридцать минут назад по телефону:

– Короче, я никому не распространялась, потому что я не Светка и не Вовчик. Берегла репутацию нашей фанатки Бродского…

– Можно без длинных подводок? – Я наконец сделал первый глоток бодрящего флэт-уайта, но не потому, что хотел кофе, а потому, что нервничал.

– Сестра нашей Тани работает методистом на кафедре экономического факультета. Мой братец, как ты знаешь, туда поступил в этом году. Так вот…

Люся, которая обычно говорила так, словно стреляла из пулемета, сейчас будто бы специально излагала мысли на