Я быстро сполоснула турку, засыпала туда пару ложек кофе и налила воду. Конфорка вспыхнула красным цветом. Я водрузила турку на плиту и услышала наконец после продолжительных гудков папин голос:

– Евчонок, с Новым годом!

– Пап, мне не пять лет.

– Хорошо, Ева Константиновна, я вас услышал.

Я слышу в папиных словах привычную улыбку, и мне немножко становится легче.

– Па, я звоню по делу…

– В нашей семье только так. Хвалю!

В нашей семье. Мне совсем не хочется поправлять отца, хотя он несет сущий бред. Мы виделись вживую последний раз пять лет назад, когда мы с мамой летали в Москву. Снежная Королева, конечно, не хотела меня отпускать одну на встречу с отцом, но я выбила это свидание, клятвенно пообещав прочитать от корки до корки «Отцов и детей» Тургенева. Кстати, именно этот акт литературного насилия со стороны мамы поспособствовал тому, что я все-таки пристрастилась к русской классике и сдала на высокие баллы ЕГЭ по литературе.

Сам же папа после переезда в Москву ни разу не приезжал в наш город. Его родители умерли еще до моего рождения, поэтому у него в Остове не осталось никого, кроме меня. Он всегда говорил о том, что у него много работы, а единственный шанс вырваться в другой город – это командировка.

– Помнишь, ты звал меня к себе, в Москву?

– Когда ж это было… – Он скромно, будто бы смущенно, засмеялся в трубку.

– Я хочу перевестись в какой-нибудь московский вуз, – сразу же сказала я, как отрезав.

– Разве ж можно посреди года? – Веселые нотки в его интонации сменились тревожной трелью в высоком регистре.

– Я доучусь… как-нибудь. И после летней сессии перееду.

– Евчонок, – папа сделал продолжительную паузу, – в твоем вузе прекрасное образование. Мы с мамой учились там же, ты знаешь. Мне кажется, более рациональное решение – окончить ОГУ и искать потом работу в Москве…

– Но ты же говорил…

– Евчонок, обстоятельства немного поменялись. У меня сейчас так много работы, что я вряд ли смогу тебе помочь с учебой.

– Мне и не надо помогать… Я справлюсь – сама. Или ты отдал мою комнату московскому домовому? – отшутилась я.

Папа не раз говорил о том, что в его квартире найдется комната для меня, если я решусь на переезд.

– В общем… Не говорил, чтобы не расстраивать тебя… Я женился и теперь живу, как понимаешь, не один…

Немой вздох застрял в горле. И черное кофейное облако, пронзенное кратерами, раскаленной лавой разлилось по плите – шипя и изъедаясь гарью. Я даже не сразу сообразила, что надо выключить конфорку и убрать турку с огня.

– Поздравляю, – еле выдавила из себя я и медленным движением пальцев выключила плиту.

Кофе испорчен, как и мои планы.

– Как тебе пластинка? Уже послушала? Евгеша помогала мне выбирать. Я когда сказал ей, что ты любишь пластинки, она сразу…

Остальные слова провалились в бездну скалящейся тишины. Я положила телефон на столешницу и вылила содержимое турки в переполненную кружками раковину. Папа продолжал говорить, говорить, говорить… А я… Я просто не знала, как закончить этот разговор.

Я вновь приложила трубку к уху:

– …там был фестиваль рок-музыки. Мне так понравилась песня, что я захотел найти пластинку…

– Пап, мне пора, – прервала его я. – Тут девчонки ко мне пришли.

– Евчонок, Москва никуда не денется, это я тебе обещаю. – Былое веселье вновь появилось в его голосе. – Главное, собирай портфолио.

Москва точно никуда не денется. А вот отец…

Мама была права: мы – его прошлое, о котором можно лишь периодически вспоминать, но не жить им.

– Пока, пап. Евгеше привет, – без злости, но с абсолютным чувством внутреннего опустошения произнесла я.

– Пока, маме привет.

Он всегда так говорил, но фраза звучала настолько же дежурно, как пожелание «хорошего дня» от незнакомого бариста из кофейни, в которой ты никогда до этого не был.

А вдруг и его связь со мной являла собой обычное дежурное поведение отца, который должен поддерживать для галочки общение с дочерью, чтобы не быть плохим человеком в собственных же глазах? А на самом деле я ему вовсе не нужна?

Еще одна опорная балка внутри меня рухнула с громким треском. Даня обещал поддерживать меня и предал. Отец обещал быть рядом, поддержать при переезде в Москву и тоже в какой-то степени предал. Кому вообще можно доверять в этом мире, кроме самой себя?

Я определенно не знала, что делать дальше. Девчонки начнут вновь уговаривать меня остаться. И я понимаю их, ведь сделала бы то же самое, если бы любая из них попала бы в подобную ситуацию. Но смотреть на происходящее со стороны и быть внутри событий – прямо в самом эпицентре – не то же самое. Моя Снежная Королева наверняка примет эту новость в штыки, когда узнает, что я собиралась уехать в столицу. Но поговорить мне больше не с кем. Увы. Если бы была жива бабушка, я бы точно обратилась к ней. И она наверняка бы сказала что-то такое, что сразу же заставило бы меня успокоиться и принять правильное решение.

Я иду в комнату. Надо наконец распаковать сумку с вещами из Щегловска. Я вытягиваю краешек темной джинсовой ткани и только тогда понимаю, что это не мои джинсы, а Данины. Ведь я тогда впопыхах лишь накинула на толстовку пуховик и вылетела из квартиры, а джинсы просто запихала в сумку.

– Вот черт! – Я начинаю остервенело запихивать их назад, и мой взгляд цепляется за обрывок бумажки, торчащей из заднего кармана. Аккуратно, кончиками пальцев, словно это важная улика, я вытаскиваю ее.

Та самая бумажка из новогодней игры «Скажи правду». Бумажка, которую Даня спрятал от меня. Меня распирает от желания узнать, что же Даня тогда там написал, и я разворачиваю ее:

«Хотела ли ты когда-нибудь поцеловать своего лучшего друга?»

Против собственной воли я улыбаюсь. И сразу же вспоминаю то, что было до того, как Боря приехал в Щегловск и показал ту ужасную фотографию. Наш первый поцелуй. Осознание того, что Даня для меня больше чем друг. Наши неидеальные, но самые лучшие свидания на свете. Его признание в том, что он влюблен в меня с первого дня знакомства. Но как он мог, испытывая чувства ко мне, спать с другой девушкой? Как?

Я сминаю бумажку и бросаю ее на письменный стол со стопкой пластинок. Хочется упаковать часть из них и отправить назад отцу. Пусть слушает вместе со своей Евгешей. А пластинки Two Feet стоит вручить Борисовой. Пусть