— Ну вот. Совсем другое дело. Красота.

— Можно идти? — спросил долговязый.

— Пока рано. Ещё раз пройдёте вторым слоем и валите на все четыре стороны.

Пацаны снова принялись за дело и как раз домазывали второй слой у нижнего края, когда в коридоре послышались быстрые шаги.

Я ещё раньше научился различать походку Елены Сергеевны. Каблуки у неё отстукивали морзянкой: опасность.

Пацаны тоже синеглазку узнали. У художника кисть чуть замерла в воздухе. А двое остальных замерли, быстро втянув головы в плечи. У всех троих на лицах проступило одинаковое выражение: всё, приехали.

Я, наоборот, даже не шевельнулся. Стоял у стены и смотрел, как пацаны докрашивают дверь.

Леночка резко появилась из-за поворота, с уже набранным в лёгкие воздухом для начала разгона.

— Так, это ещё что у вас тут… — начала она на ходу и почти вышла на нормальную рабочую громкость.

Потом увидела картину целиком и запнулась. Увидела-то она отнюдь не гогочущих дебилов, портящих казённое имущество. Леночка увидела троих пацанов, которые молча и довольно старательно красили мою дверь.

Она остановилась посреди коридора и зависла. Я почти видел, как у неё внутри сталкиваются две версии реальности. В первой красные гадят, хамят и рисуют похабщину. Во второй они же чинно красят дверь психологу. Вторая версия у неё явно шла как брак заводской сборки.

Пауза повисла хорошая. Сочная.

Пацаны в эту паузу вкалывали с такой старательностью, какой я у них до сих пор не наблюдал. Видимо, каждый понимал: если сейчас перестать красить, то иллюзия развалится и дальше пойдёт обычный сценарий с разносом, криками и списком последствий.

Я кашлянул для приличия и совершенно спокойно сказал:

— Елена Сергеевна, вам, может, тоже что-то нужно покрасить или починить? Вон у меня пацаны, оказывается, рукастые. И с удовольствием вам помогут. Да, пацаны?

Троица ответила хором и с таким энтузиазмом, что в другой ситуации у меня бы слеза умиления навернулась.

— Да!

Елена Сергеевна перевела взгляд с меня на них, растерянно хлопая глазами. Синеглазка явно пыталась понять, в чём тут фокус и где подвох. В какой момент в принципе надо начинать орать? Вот только подходящее место для ора нигде не находилось.

— Что… здесь… происходит? — спросила она наконец, медленно, почти по слогам.

Я пожал плечами.

— Трудовое перевоспитание в щадящем режиме. Пацаны проявили инициативу по части оформления дверного полотна, потом осознали, что готовы применить свои таланты в мирных целях. Теперь вот исправляют.

Художник в этот момент так сильно стиснул зубы, что я услышал скрип.

Елена Сергеевна снова захлопала глазами. Подошла ближе ко мне и шепнула на ухо:

— Красные… исправляют? — переспросила она с недоверием, будто ей сказали, что волки перешли на овсянку.

— Как видите, — ответил я. — Причём довольно бодро. Если надо, могу потом прислать их к вам на хозяйственные задачи. Потенциал у коллектива открылся неожиданно широкий.

— Мы очень… хозяйственные, — выдавил бригадир.

Я повернул к нему голову.

— Громче, я что-то не расслышал.

Он побелел и повторил уже отчётливее:

— Мы очень хозяйственные, Роман Михайлович.

— Вот, — сказал я Елене Сергеевне. — Сами слышите.

Я прекрасно понимал, откуда у пацанов проснулась покладистость. Синеглазку здесь не любили за то, что она «стучала» родителям мажоров в чат. В общий чат. И вот этой нелюбовью я ловко воспользовался. Ну а что — говорили пацаны, что я ловкий, так надо соответствовать.

Елена Сергеевна фыркнула. Это фырканье было смесью раздражения, недоверия и какого-то нового, ещё не оформленного беспокойства. Её привычная схема затрещала прямо у неё на глазах. Обычно-то всё было понятно: красные гадят, взрослые ловят и орут, а красные огрызаются. А тут куратор пацанов стоял у стены с видом бригадира участка, а красные пахали как студенты на практике, и никто не возмущался.

Леночка думала секунд пять, а потом аккуратно взяла меня под локоть и отвела чуть в сторону, чтобы пацаны не услышали нашего разговора.

— И давно у вас такие чудеса? — спросила она.

— Да какие чудеса, — ответил я. — Просто правильная постановка задачи.

— Угу, — ответила она так, что сразу стало ясно: верить на слово она не собирается. — И ребята сами, значит, решили помочь? Вчера они вам непотребства на двери писали, а сегодня значит…

Она осеклась и посмотрела на пацанов. Потом решительно подошла ближе к красным.

— Он вас заставил⁈ Ребята, говорите правду и ничего, кроме правды!

Пацаны замерли. Тут у них началась самая сложная часть программы: надо было соврать так, чтобы не вызвать у неё мгновенного желания копнуть глубже, и при этом не сказать ничего, за что я потом устрою им вторую смену в художественной школе.

Долговязый решился первым.

— Да ну вы что…

— Елена Сергеевна, — подхватил художник, старательно глядя куда-то в район дверной петли. — Мы это… увидели, что дверь в неидеальном состоянии. И решили помочь.

На слове «помочь» его чуть не перекосило. Я это оценил.

— Какие вы заботливые, — сказала Леночка сухо.

— Очень, — вставил я. — Коллектив растёт на глазах.

Она опять посмотрела на меня. Смотрела долго и внимательно. Уже не так, как на уставшего лагерного психолога, которого можно отодвинуть плечом вместе с его методичками. В её взгляде появилось что-то настороженное. Скорее профессиональный дискомфорт. Синеглазка видела перед собой явление, которое пока не укладывалось в её привычные инструкции, а значит, за ним стоило следить.

— Ясно, — сказала она наконец.

Ещё раз окинула взглядом дверь, банку, кисть и троих красных. Но не увидела ничего, кроме очевидного: красные реально работают руками и делают это под моим присмотром.

— Работайте, раз уж начали, — сказала она.

— Так точно, — отозвался я.

Леночка ещё секунду постояла, потом развернулась и пошла дальше по коридору к своей двери. Я дождался, пока она хлопнет дверью, и повернулся к пацанам.

— Ну что, мастера, — сказал я спокойно. — Перерыв окончен. Давайте добивать. А то сейчас ещё кто-нибудь выйдет, и мне уже неудобно будет вас рекламировать как элиту отделочных работ.

Художник мрачно повёл кистью по краю.

— Я вас, Роман Михайлович, когда-нибудь тоже подловлю.

— Обязательно, — кивнул я. — Только сначала дверь докрась ровно. Подлянка подлянкой, а халтуру я не люблю.

Когда мои юные маляры наконец закончили и свалили переваривать жизненный урок, я зашёл к себе