твою мать! — заорал тот, шарахаясь назад и хватаясь за лицо.

— Ты чё, дебил⁈ — завопил художник, ещё не поняв, откуда прилетело.

Третий обернулся, увидел меня и сразу осёкся. Все трое замерли так дружно, будто кто-то врубил в коридоре стоп-кадр.

Я спокойно посмотрел на дверь с рисунком, который уже вышел достаточно понятным, чтобы не оставлять пространства для трактовок.

— Два дебила — это сила, — хмыкнул я. — А три дебила — это мощь?

Они сразу загалдели, перебивая друг друга.

— Да это мы так, Роман Михайлович…

— Случайно…

— Мы вообще хотели вашу дверь подкрасить…

— Я заметил, пацаны, — сказал я. — И помимо того чтобы покрасить, решили ещё и живописью заняться.

Я кивнул на надпись и на художественную букву.

Тот, что получил краской в лицо, лихорадочно тёр щёку рукавом. Художник с баллончиком прятал руки за спину. Третий, долговязый, старался держать выражение лица «я вообще мимо шёл», только выходило у него так себе.

— Роман Михайлович, вы только Елене Сергеевне не говорите, — выпалил долговязый. — А то она нас потрохами сожрёт.

Я скрестил руки, набрал полную грудь воздуха и резко выдохнул.

— Ну можно на эту тему подумать. Раз вы пришли мне дверь покрасить, то, пожалуй, этим с вами и сейчас займёмся.

Они переглянулись.

— А это… — осторожно кивнул художник на надпись.

Он замялся. Потом рядом тут же встрял второй, всё ещё перепачканный краской.

— Это совсем не то, что вы подумали, Роман Михайлович. Это про… про… про другого Рому!

Я медленно повернул голову к нему.

— Да?

— Да нет, это про вас, только «ло» — это не лох. Мы просто сократили, — попытался отбрехаться художник.

— Сократили что?

Видно было, как у пацанов в голове судорожно ищется слово, где подряд стоят нужные буквы и при этом не хочется получить по шее.

Наконец художник, собрав остатки вдохновения, выдал:

— «Ловкий»!

Я не сразу ответил. Посмотрел на надпись, улыбнулся.

— «Ловкий»?

— Ну да, — оживился он, почувствовав надежду.

— А хрен вместо буквы «о» — это тоже про ловкость?

Тут пацаны дружно притихли. С ответом на этот элемент композиции у них дела шли хуже.

Я перевёл взгляд на самого говорливого. У художника на лице, ближе к брови, уже была мелкая наколка — какая-то чёрная дрянь из подростковой бравады. Я с трудом, но прочитал слово fuck.

— А-а-а, вот оно что, — сказал я уже с «полным пониманием». — Ну тогда вообще вопросов нет. У тебя вон уже на морде набит твой жизненный девиз, так почему бы ещё чем-то, чем ты этот девиз будешь реализовывать, не добавить? Только не на вторую бровь, а прям на лоб.

Пацан аж отступил к двери.

— Да вы чё, Роман Михалыч…

— Да ладно вам, — сразу сдулся долговязый. — Мы же пошутили.

— Так и я шучу.

Я протянул руку.

— Баллончик дай.

Художник нехотя вложил его мне в ладонь.

— И что вы будете делать? — спросил он с осторожностью.

Я повертел баллончик в руке, потом посмотрел на дверь ещё раз. Надпись получилась кривая, жирная, с потёками. Фаллос вместо буквы тоже вышел нерешительный, будто автор в последний момент сам засомневался в художественной ценности проекта.

— Ну ладно, — сказал я после паузы. — Раз в этом и правда ничего такого нет, я так и быть поверю и закрою на это глаза.

У них на лицах сразу мелькнуло облегчение. Рано.

— А вы доделаете то, что и хотели. Покрасите мне дверь хорошенечко. Чтобы как новая была.

Облегчение тут же сдохло.

— Чего? — переспросил художник.

— Дверь покрасите, — терпеливо напомнил я. — Мою. Вы же пришли её покрасить. Я ценю инициативу. Люблю, когда молодёжь занята делом.

— У нас краски столько нет, — тут же сказал долговязый.

— Значит, принесёте.

— Откуда?

— Это уже интересный вопрос. Начинайте думать. Мозг, говорят, тоже мышца.

— Роман Михайлович, ну хорош…

— Я серьёзно, — сказал я. — Сейчас идёте, добываете всё, что нужно, и красите мне дверь. Целиком. Чтобы следа от вашего искусства не осталось. И ручку тоже протрёте, а то она уже вся в этой дряни.

Пацаны ещё помялись. Поняли, что выскочить из расклада уже не выйдет. Потом долговязый предпринял последнюю попытку:

— А если мы потом, Роман Михалыч?

— Нет.

— А если утром?

— Тоже нет.

Художник скривился.

— Вы какой-то злой сегодня…

— Короче, так, — перебил я. — Один идёт за краской. Один — за тряпкой и чем-нибудь, чем можно дверь нормально вытереть. Один остаётся здесь, чтобы я не скучал и чтобы мне не пришлось ловить вас по территории с криками «ловкие, ко мне».

— Почему я? — сразу спросил тот, кому досталось краской из баллончика.

— Потому что у тебя уже лицо тематическое, — ответил я, кивнув на следы краски. — Ты сегодня назначен бригадиром.

— Да блин…

— Идите, — сказал я двум другим. — Бегом. Время пошло.

Пацаны сорвались с места. Мы с бригадиром остались у двери вдвоём. Он стоял, ковырял носком пол и старательно не смотрел на меня.

— Как тебе шедевр? — спросил я, кивнув на надпись.

— Да херня получилась, — буркнул он.

— Слава богу, самокритика есть.

— Мы думали, смешно будет.

— И было, — признал я.

Он против воли хмыкнул, потом тут же сделал серьёзную физиономию. Минут через десять из конца коридора донеслось топанье, сопение и приглушённая ругань. Двое корешков вернулись. Один тащил банку краски и кисть, второй — тряпки, какой-то растворитель и газету.

— Нашли, — мрачно сказал долговязый.

— Всё, господа оформители, приступаем. Один шкурит и вытирает. Один красит.

— А я? — спросил долговязый.

— Ты… — я пожал плечами. — Кисточку в краску макай.

Пацаны загудели, но взялись. Сначала нехотя, кое-как, с обречёнными лицами. Потом втянулись.

Я стоял рядом, смотрел и чувствовал почти профессиональное удовлетворение. Вот это было правильно. Пришли сделать гадость — ушли с навыком малярных работ и новым пониманием, как работает эта непростая штука под названием жизнь.

Ещё минут через десять дверь уже выглядела заметно приличнее. Надпись исчезла. Новый слой краски лёг как следует. Для троих малолетних диверсантов, пойманных на месте преступления, результат получался вполне уважаемый.

Я отошёл от