она желала так сильно, как ничего и никого в своей жизни. Желала не просто телом, а всей своей сущностью, всем разумом. Сложно с ним было, страшно, очень серьезно.

А с Рудом — весело. Игра в… нет, даже не в любовь. Скорее — во влюбленных. Так дети играют в дочки-матери, так и она с ним играла, пожалуй, в кошки-волки. Флирт, шутливые перепалки, ни к чему не обязывающие прикосновения и вдруг — само собой рвануло. Но все равно — Агате не было ни стыдно, ни неловко. С Рудом нет нужды строить из себя скромницу или роковую диву. Она была самой собой, и он тоже.

Быть самой собой… Не в этом ли дело?

Хоть раз она была с Каниным просто Агатой? Вопрос риторический на самом деле.

С Рудом так просто все. Его можно не стесняться. С ним она была всякой: и истеричной дурой, и великой магичкой, и слабой женщиной, и воительницей, и котенком, сворачивающимся клубком у него на коленях, и грозной тигрицей. И она ему нужна была любая, он всегда смотрел на нее как… Никто раньше так не смотрел. Не потому ли ее звериная ипостась так охотно откликнулась на его зов?

А что будет дальше? Все эти танцы с бубнами во славу блудливой кошки наконец-то утихли. Разум вернулся (привет, дорогой, как дела?). И должна бы она устыдиться, вспоминая, что она творила в лесу — кто это был там? Уж точно не Агата Максимилиановна Гессер! Но стоило припомнить подробности… У чистой страсти нет моральных принципов и стыда. Их там было двое, и пели они дуэтом. Пламенный и азартный волк был с ней рядом. След в след, шаг в шаг, дыхание в унисон, обожание в каждом взгляде. Удовольствие определенно получали оба.

Нет, Агата никогда не будет его стыдиться. Наоборот, вспоминать станет часто и с удовольствием. Это были прекрасные дни, просто великолепные. И как каждое волшебство в этой жизни, они быстро закончились, и жалеть об этом совершенно не следовало. Надо как-то жить дальше. А для начала — объясниться с Рудольфом. Искоренить все мечты и иллюзии, что могли вдруг родиться в его еще юной душе. Пусть он был и умен, но влюбленность лишает всех разума. Нет, они не могут быть вместе, жить долго и счастливо, и что там полагается в сказках делать влюбленным. Добра наживать? Жизнь рядом с бессмертной не принесет ему счастья. И ей — только боль. Никаких перспектив. Ее обязательно скоро разыщут родные, и сказка закончится, так и не дойдя до своего счастливого конца. Лучше и не начинать, право слово. Пусть уж ему сейчас будет больно. Она сможет.

А Руд… У него в жизни теперь тоже была Агата. И не стереть ее из судьбы волка, не искоренить и не выжечь каленым железом. К добру ли, к худу ли — время покажет.

С этими мыслями она выползла из ванны, накинула халат и мокрыми ногами прошлепала в кухню: философские размышления всегда вызывали у нее просто зверский аппетит, а Рудик уже давно испытывал ее силу воли манящими запахами жареного мяса.

Он действительно ждал ее, не завтракал еще, даже за стол не садился. Стоял возле окна, скрестив руки на груди, разглядывая ее с мягкой нежностью и даже некоторым восхищением, быстро мелькнувшим в лукавых глазах. Такую вот — с мокрыми волосами, в огромном халате, беззащитно-обычную, очень простую сейчас и открытую.

— Я как обычно самоуправничал, моя терпеливая госпожа, — весело сообщил он, с трудом отводя горящий взгляд от ее шеи. — Заказал из ресторана… Все, как ты любишь, конечно. Я прав?

Пока она шла сюда размышляя, все легко было и просто. Она так себе и представляла их разговор: сидят за столом, Агата, поддев вилкой кусок нежного мяса, снисходительно улыбается. И рассказывает своему оруженосцу, что им надо бы оставаться друзьями, не больше. Подумаешь, течка!

А теперь… Больше все ей хотелось (даже сильнее, чем завтракать!) подойти к нему, крепко обнять и уткнуться носом куда-то в подмышку. Стоять неподвижно, нюхая его запах и ощущать на своей спине сильные мужские руки. Просто быть рядом, молчать, слушать, как волк тихо вдыхает запах ее волос. Как напрягается, фыркая ей куда-то за ухо какую-то очередную банальную нежность.

Стоя напротив Рудольфа, она поняла. Это она строит иллюзии. Хочет сбежать не оттого, что они с ним такие разные или так несовместимы. Нет. Она себе лжет и отчаянно трусит. Потому что влюбилась, как последняя дурочка, как уже сделала это однажды.

Руд смотрел очень внимательно на ее выразительное лицо и молчал. Словно читая все мысли ее и все эти ненужные чувства.

— Котенок. Иди-ка сюда, ты чего испугалась? Кто обидел любовь мою?

Так просто! Вот оно и прозвучало, и небо не рухнуло, и земля под ногами стоит. Ни разу еще в ее жизни никто никогда не называл ее так. Это случилось. И что же ей делать теперь? Как жить дальше?

Сделала шаг навстречу, уткнулась носом в родную широкую крепкую грудь и заревела, как маленькая, громко, в голос, подгибая колени, сползая на пол, не в силах сказать ни слова.

Любовь? Все, как ты и хотела, Агата, мечтала бессонными ночами, грезя о счастье и о любви, правда? Получите, смотрите не уроните, сердечные, вот вам ваша любовь.

— Ну, ну, хватит тут, — шептал Руд, опускаясь рядом на колени и нежно гладя по волосам. — Мясо хорошо просолено, честно. Я проверял. Что за слёзы, моя маленькая госпожа? Зачем эти глазки так мокнут? Почему ты напугана, расскажи мне? Ты думаешь, я потребую что-то взамен? Глупости это, котенок. Нет, не стану, все будет только так, как ты захочешь.

Ну и как в него не влюбиться, скажите на милость?

— Прости, — только и смогла выдохнуть.

Не видела, как он зажмурился и прикусил губу — подумав, разумеется, что надежды на взаимность у него нет. Это было очень больно — но ожидаемо. Он даже теперь ощущал себя рядом с этой потрясающей, невероятной девушкой просто щенком. Он всегда был везунчиком, и ему в очередной раз отчаянно повезло… И сейчас решил — все, конечно, к лучшему. Что такое эта самая любовь? Никто и не знает. Ему было сейчас хорошо, и ей тоже. Пусть и недолго. И поэтому тихо засмеялся, пальцами вытирая слезы со щек Агаты. А хотелось собрать их губами — не решился.

— Ей, моя сильная и мужественная госпожа, все хорошо будет, не волнуйся. Давай завтракать уже. У нас