— Ребят, — сказал я. — Объявляю частичную мобилизацию. Пока выключаем эфирограф из розетки, и включаем свет. Через полчаса приедет Алишер — он будет тянуть нормальную силовую линию до завтра. Эфирограф сегодня не запускаем, ему нужен другой автомат и отдельный кабель. Мантикору и Пуховика я обхожу через час. Пока сидим в приёмной, не открываем медицинский холодильник, биоматериалы не трогаем.

Мы вышли из хирургии, и я сел за стойку регистратуры. Ксюша приземлилась на диван, посадив Шипучку себе на колени, которую прихватила по пути. Саня сел на пол у двери и достал из кармана семечки, которых у него в карманах никогда не должно было быть в моей клинике, но которые у него там периодически были.

— Шестаков, — устало начал я.

— Понял, — Саня тут же сунул пакет обратно в карман. — Ничего нельзя, ну и ладно. Я их потом, на улице догрызу.

— Ты их потом дома доешь, — поправил я. — Не на улице. У меня потом под крыльцом голуби нагнезятся.

— Дома так дома, — неохотно согласился Саня.

Некоторое время мы посидели молча. Потом за окном громко зашумел движок и заглох прямо возле крыльца. Остановилась машина, значит кто-то приехал. Я обернулся. Через мокрое стекло я увидел синий бок фургона с эмблемой «Эфир-Меда», стёртой до состояния «была когда-то».

Выпрямился.

В фургоне открылись передние двери. Из водительской вышел тот самый высокий, с которым я утром говорил у крыльца, в той же чёрной куртке. Со стороны пассажирской вылез его напарник.

Они подошли к двери крыльца. Высокий толкнул дверь рукой, и колокольчик над дверью звякнул.

— Здарова, — сказал высокий, без тени улыбки на лице. — Где ваш ящик?

Я не встал. Поднял на него взгляд от стойки.

— Внутри, — ответил я ровно.

— Ну ясно, — высокий хмыкнул. — Сами занесли, а нас сюда через весь город прокатили? По пробкам? По этой каше? Полтора часа пилили!

Напарник сзади него кивнул и добавил:

— Это лажа, мужик. Так не делается. Мы ехали, рассчитывали на оплату. Кто нам ложный вызов компенсирует?

Я молча смотрел на них. И параллельно с этим взглядом у меня в голове шел холодный расчет.

Высокий стоял в дверях моей клиники, источая амбре вчерашнего перегара, которое добивало до моей стойки с трех метров. Это означало, что вчера там было что-то крепче пива, и в больших количествах.

Куртка у него на левом боку была в характерных серых разводах — так засыхает уличная грязь, если прилечь на асфальт. Свежих следов нет, ливень только прошел. Значит, грязь вчерашняя, и человек вышел на смену прямо в ней, даже не отряхнувшись. Лента на его правом запястье болталась пустой, без рабочей карточки идентификации, хотя по регламенту «Эфир-Меда» она обязана там быть при заходе к клиенту.

Напарник держался за дверной косяк левой рукой, и пальцы у него мелко, мерзко дрожали. Я такой тремор за свою жизнь наблюдал сотни раз. Причин у него бывает несколько, но в сочетании с перегаром диагноз однозначный — тяжелый похмельный недосып.

Эти двое приехали ко мне утром и просто отказались работать, потому что им было тяжело и лень возиться. А теперь вернулись, потому что диспетчер по моей жалобе вставила им пистон и пообещала вычесть вызов из зарплаты. И сейчас они пытались быковать, чтобы перевесить эту проблему на меня.

Я положил руки на стойку. Ладонями вниз.

— Мужики, — негромко сказал я. — Давайте сделаем так. Мы сейчас тихо и мирно поговорим, а потом вы развернетесь, сядете в свою машину и поедете объясняться с начальством. И я очень советую услышать меня с первого раза.

Глава 19

Высокий открыл рот. Я поднял указательный палец.

— Тон сменили, — добавил я. — Сразу.

Он закрыл рот. На его лице осталось упрямое выражение, но он услышал.

— Первое, — продолжил я. — Я заплатил за услугу «занос в помещение» четыре тысячи рублей при оформлении заказа. У меня есть банковская выписка, у сотрудницы вашей компании Юлии в её системе она появится завтра, когда сбой починят. Это значит, что когда вы утром приехали и заявили мне, что заносить не будете, вы заявили это в нарушение договора. Вы должны были позвонить диспетчеру и уточнить позицию. Вы не позвонили. Вы развернулись и уехали, оставив дорогостоящее медицинское оборудование на тротуаре под надвигающимся дождём. Это уже не нарушение договора. Это халатность с возможным ущербом.

Высокий моргнул. Напарник за ним сделал движение, как будто хотел что-то сказать, но я опять поднял палец, и движение прекратилось.

— Второе. Вы вернулись достаточно поздно, и за это время я нанял моего арендодателя и трёх случайных прохожих, которые занесли мне эфирограф под дождём вручную. Прохожим я ничем не оплатил, потому что они отказались. Арендодателю я заплачу из собственного кармана. Эти расходы, согласно условиям моего договора с «Эфир-Медом», я могу выставить вашей компании, как ущерб от ненадлежащего исполнения обязательств. Сумма выйдет в районе трёх тысяч пятисот.

Панкратыч денег не просил, но им знать об этом и не нужно.

Высокий снова открыл рот. Я не дал ему сказать.

— Третье. Вы сейчас стоите в моей клинике и пытаетесь предъявить мне претензии за ваш ложный вызов. Ложный вызов, это когда заказчик отменяет заявку без уведомления. Я заявку не отменял. Я пользовался услугой, которую вы по своей инициативе не оказали. Ложного вызова нет. Есть повторное прибытие бригады, которая утром не выполнила свои обязанности.

Я сделал паузу. Не для эффекта, мне нужны были эти три секунды, чтобы выбрать, что сказать дальше. У меня было два варианта. Первый мягкий: отпустить их, удовольствовавшись отчитыванием. Второй жёсткий: довести до Юлии и до отдела кадров.

Я смотрел на стертую карточку на запястье высокого и думал о том, что эти два мужика сегодня утром были готовы оставить триста пять килограммов медицинской электроники под ливнем, и им было плевать, что внутри коробки лежит оборудование, без которого моя клиника не сможет принимать тяжёлых пациентов.

Выбрал жёсткий.

Я достал телефон. Положил на стойку экраном к ним. Запустил камеру. Включил запись.

Красная точка на экране начала мигать.

— Назовите ваши фамилии, — сказал я. — В камеру.

Высокий побледнел. Напарник за ним резко отступил на полшага в сторону двери.

— Слушай, мужик… — начал высокий.

— Михаил Алексеевич Покровский, — поправил я.