снятую створку у стены, чтобы не свалилась. Поехали.

Мы повели.

Передний край ящика прошёл проём первым. Прошёл нормально, с зазором по сантиметру с каждой стороны от косяков. За ним пошла середина. За серединой пошёл задний край, и в районе верхней кромки слегка задел косяк сверху, прошёл с лёгким скрежетом, потом сел ниже и зашёл внутрь полностью.

Я почувствовал затылком, как с улицы позади нас разверзлось небо.

Это было физическое ощущение: вот сейчас и вот в эту секунду питерское небо, которое последние пять минут собиралось с силами, перешло из режима «капает» в режим «льёт стеной».

Я обернулся. На улице где ещё секунду назад стоял эфирограф, теперь стояла сплошная серая стена воды. Видимость на улице упала до полутора метров. По асфальту двинулись настоящие потоки.

А мы стояли в сухой приёмной. Успели!

— Успели, — повторил мои мысли Саня. — Секунда в секунду!

Высокий парень тяжело дышал и крутил левое плечо. Очкастый снял очки и протёр их рукавом куртки. Широкий стоял, опершись на колени, и смотрел в пол.

Семён Панкратович прикручивал створку обратно на петли.

Я подошёл к двери и посмотрел как буднично Панкратыч прикручивает дверь.

— Спасибо.

— Иди в тепло, доктор, — буркнул Панкратыч, закручивая. — Я тут сам. Молодёжь напои чем-нибудь горячим, я с ними потом сам поговорю.

Я вернулся в приёмную.

Все трое парней стояли в моём холле. Куртки у них блестели от воды. С волос капало. Очкастый протирал очки. Высокий разминал плечо. Широкий снял шапку и вытряхивал её прямо у двери.

— Ещё чуть-чуть, — сказал я. — Прокатим до хирургии. По кафелю он покатится сам, надо только направлять. Туда метров пять.

Парни кивнули.

Мы подошли к ящику. Очкастый аккуратно толкнул его сзади, ящик пошёл по кафелю с тихим визгом дерева. Я с одного бока, высокий с другого, мы его направляли. Через минуту ящик встал ровно в углу хирургического кабинета, который я с утра уже мысленно отвёл под эфирограф.

— Вот, — сказал я. — Спасибо.

Я вытащил из заднего кармана бумажник.

— Сколько с меня, ребят? — спросил я.

Высокий мотнул головой и ответил:

— Да ладно, доктор. Не надо.

— Правда не надо, — кивнул очкастый. — Дело житейское. Мы тут идём, видим, у вас беда. Свои же люди.

— Возьмите хотя бы на чай. Промокли все, — настоял я.

— Да мы и так бы промокли, — улыбнулся очкастый.

— Если что-то у меня в районе нужно будет — заходите. Любого зверя посмотрю. Бесплатно.

— У меня дома такса, — задумчиво сказал широкий. — С ушами что-то. Если что — приду.

— Приходи.

Широкий улыбнулся.

Они по очереди подняли капюшоны, помахали мне, Ксюше, кивнули Сане, и один за другим ушли в стену дождя. Дверь за ними закрыл Панкратыч, который к этому моменту уже прикрутил створку обратно. Створка села плотно, на свои петли, на свои болты. Панкратыч проверил замок изнутри, замок сработал, как полагается.

— Семён Панкратович. Спасибо,

— Не за что, доктор.

— Деньги. С меня за помощь, — я уже приготовился расплачиваться.

— Иди ты, доктор, — отмахнулся он.

— Семён Панкратович…

— Доктор. Иди в свою хирургию и распаковывай свою машину. У меня ватрушки от Степановны стынут.

— Ну как скажешь, Семён Панкратович.

Он ушёл к крыльцу за своим пакетом.

А я подошёл к Ксюше и Сане.

Оба смотрели на ящик. У Сани в глазах горел тот самый огонёк, который я в нём узнавал — огонёк подростка, увидевшего рождественскую коробку под ёлкой. У Ксюши тоже горело что-то очень похожее.

— Распаковываем, — сказал я.

— Ура! — Саня кинулся в подсобку.

Через минуту он вернулся с ножом и отвёрткой. Ксюша принесла рулон, мешок под мусор и тоже нож. Я снял свитер, повесил его на спинку стула — свитер был мокрый по плечам — и остался в рубашке, которая под свитером была сухая.

Мы взялись за обшивку.

Отвертка вошла под верхнюю крышку ящика. Дерево захрустело, гвозди с тихим скрипом полезли наружу. Через полминуты крышка приподнялась, и мы её аккуратно отвели в сторону.

Внутри был пенопласт.

Толстый, плотный, серого цвета пенопласт, которым ящик был заполнен почти под крышку. От пенопласта шёл специфический запах нового пластика и тонкая нота озона, которой пахнет вся эфирная электроника после фабричной упаковки.

Мы вытащили верхний слой.

Под верхним слоем, в полиэтилене, в защитной плёнке, между дополнительными вставками из пенопласта по бокам, стоял он.

Эфирограф «Резонанс-Б».

Большой белый шкаф с округлыми углами. На передней панели — широкий сенсорный экран в чёрной рамке. Под экраном — панель управления с физическими кнопками, в основном жёлтыми и зелёными, и одна большая красная — «Питание». Слева складная платформа для пациента. Справа гнёзда для двух манипуляторов, которые сейчас лежали в собственных гнёздах из пенопласта рядом с основным корпусом. Сверху, в защитной плёнке — толстый чёрный кабель с массивной вилкой, и вилка эта была обёрнута отдельной защитной картонной муфтой.

Я смотрел на машину.

В груди стояла какая-то очень чистая, очень теплая радость.

Я молча обошёл ящик. Снял с эфирографа полиэтиленовую плёнку с шуршанием, и я аккуратно сложил её на полу у стены. Потом разберу. Снял пенопластовые вставки. Высвободил кабель из защитной муфты.

Кабель был тяжёлый. Толщина — сантиметра в полтора. Изоляция чёрная, плотная, с двумя продольными синими полосами по бокам. Вилка стандартная евро, литая, тяжёлая, с отдельным заземляющим контактом.

Я подошёл к розетке.

Ксюша стояла за моим левым плечом. Саня — за правым. У них лица были одинаковые: ожидающие.

Воткнул вилку в розетку.

Затем подошёл к панели эфирографа. Рука у меня немного дрожала, и я этого не стал скрывать ни от себя, ни от ребят. На моменте первого включения у меня в моём прежнем теле всегда дрожала рука.

Палец лёг на красную кнопку «Питание».

Я нажал.

Кнопка с лёгким щелчком ушла внутрь панели на один миллиметр, как и положено хорошей кнопке. Я почувствовал её ход, услышал щелчок.

И…

Ничего.

Экран остался тёмным.

Лампочки не загорелись.

Внутри корпуса не загудел вентилятор охлаждения.

С верхней панели не пошёл индикатор готовности.

Эфирограф «Резонанс-Б», тонкая медицинская электроника, перенесённая в Пет-пункт усилиями пятерых мужчин под проливным дождём с риском гипертонического криза для одного из них и с риском серьёзной травмы плеча для троих случайных прохожих, стоял передо мной мёртвый.

Я нажал кнопку