Мих, — сказал Саня. — Может, я за полиэтиленом сбегаю? Сейчас по-быстрому накроем, как на коробке написано.

— Не накроем.

— Почему?

— Потому что под полиэтиленом конденсат соберётся. На картоне внутри ящика. Эфирные платы на конденсат разваливаются за два часа. У нас их в этой машине шесть штук, по сто тысяч каждая. Полиэтилен не вариант.

Саня моргнул.

— А что вариант? — спросил он.

— Заносим. Сами. Сейчас.

Я встал.

— Триста кило? — с сомнением спросил Саня.

— Триста пять, я в спецификации видел. Поднимем. Должны.

— А Ксюша?

— Ксюша у двери стоит, открывает и придерживает. Шестаков, поднимай задницу.

Я спустился по ступенькам, обошёл ящик слева. Саня обошёл его справа. Ксюша осталась на крыльце с распахнутой дверью.

Я наклонился. Подцепил кончиками пальцев нижнюю кромку ящика. Между ящиком и асфальтом был зазор миллиметра в три, на этот зазор пальцы как раз заходили.

— На счёт три, Сань. Поднимаем на десять сантиметров. Не выше. Просто оторвать от земли.

— Понял, — донесся голос Сани с другой стороны ящика.

— Раз. Два. Три.

Я потянул вверх.

Ящик не сдвинулся.

То есть формально он чуть оторвался от асфальта — мне показалось, что я почувствовал, как нижняя грань поднимается на миллиметр. Но это могло быть иллюзией. У меня в плечах в этот момент произошёл такой щелчок, какой в нормальной ситуации в моём теле не происходил никогда, и я понял, что плечи я сейчас могу выбить из суставов раньше, чем поднять этот ящик.

— Стоп. Опускаем, — скомандовал я.

— А мы вообще его подняли? — засомневался Саня.

— На полпальца.

Саня выпрямился, потёр поясницу.

— Слушай, может, мы его боком, на ребро? Или подкатим на чём-нибудь?

— На чём?

— На бревне.

— Сань, у нас бревна нет, — напомнил я.

— На двух?

— И двух нет.

— А на трубах?

— Сань…

Ксюша с крыльца смотрела на нас с той мукой, которая бывает у человека, чувствующего, что он мог бы помочь, но при этом понимающего, что физически не может.

— Михаил Алексеевич, — позвала она. — А давайте я хоть с одного бока поддержу?

— Ксюш, в тебе пятьдесят кило. Тебе нельзя такое, — ответил я.

— Я попробую.

Она спустилась с крыльца. Подошла к торцу ящика. Положила обе ладони на дерево, чуть присела, упёрлась плечом в угол. Лицо у неё было очень серьёзное.

— На счёт три, — сказал я. — Раз. Два. Три.

Мы потянули втроём.

Ящик чуть-чуть качнулся.

Это был очень небольшой качок. Сантиметра в полтора. Качок, который ровно ничего не значил, потому что любой качок ящика пятисантиметровой амплитуды требует от нас потом десяти таких же качков, чтобы только подъехать к ступенькам. Не говоря о том, чтобы поднять на крыльцо.

Я разогнулся.

Ксюша сидела на корточках с покрасневшим лицом. Саня тяжело дышал и держался за поясницу. Капли над нашими головами уже шли частые, не сплошным дождём, но с интервалом раз в две секунды, и асфальт между нами начал темнеть пятнами.

Из-за угла, со стороны булочной Валентины Степановны, с пакетом в руке появился Панкратыч.

Шёл он той своей характерной походкой, в которой одно плечо всегда было чуть выше другого, и в этом дополнительном перекосе у него лежала вся история его прошлой армейской травмы. На голове у него была кепка с пластиковым козырьком. На ногах — ботинки на толстой подошве. В правой руке он держал белый бумажный пакет, из которого пахло чем-то свежим и тёплым.

Панкратыч увидел нас.

Увидел ящик и Ксюшу на корточках, Саню за спиной, меня в распрямлённой позе.

Остановился в шести шагах.

— Это что у вас тут такое? — спросил он.

— Эфирограф, — сказал я.

— Большой, — оценил Пакратыч.

— Ага. Триста кило.

Панкратыч поставил пакет на ступеньку крыльца. Нагнулся, прочитал надпись на боку ящика. Прочитал «Берегите от влаги». Посмотрел на небо. Посмотрел обратно на ящик. Посмотрел на меня.

— А занос, выходит, не оплачен? — нахмурился он.

— Оплачен. У них в системе сбой. Бригада приедет через четыре часа, — объяснил я.

— Через четыре, — повторил Панкратыч.

Это было утверждение, не вопрос. Он его произнёс с той особой армейской интонацией, по которой я понял, что Семён сейчас в голове прокрутил всё то же, что я только что прокручивал в своей: сырость, конденсат, платы, четыре часа.

Он скинул куртку.

Накинул её на перила крыльца. Под курткой у него оказалась серая тельняшка, выгоревшая до состояния «голубоватая», обтянувшая широкую грудь и крепкие, ещё не утратившие силы плечи. Я их за обычной одеждой раньше как-то не замечал.

Панкратыч размял шею в одну сторону, потом в другую. Хрустнули позвонки. Громко.

— А ну, молодёжь, — сказал он. — Расступись. Щас батя покажет, как надо.

Он шагнул к ящику.

— Семён Панкратович. Стоять, — я сказал это тем самым своим голосом, которым в моём прежнем теле я останавливал на пороге операционной нетрезвых ординаторов, рвущихся ассистировать. Голос у меня от этой команды до сих пор включался автоматически.

Панкратыч остановился. Посмотрел на меня с искренним удивлением. И спросил:

— Чегой-то?

— У вас спина больная и давление нестабильное. Я это понял еще в прошлом месяце, когда вы ко мне заходили и пожаловались на головную боль. Триста килограммов в таком состоянии вам тягать категорически нельзя. Ляжете на год. Я вам это говорю как врач. Поднимете плиту — отвезу вас в больницу сам, на собственных руках.

Панкратыч молчал секунду.

— Доктор, ты мне это серьёзно? — усмехнулся он.

— Серьёзно, — ответил я с каменным лицом.

— А я-то думал, мне можно.

— Нельзя.

Он закивал. Несколько раз. Потом задумчиво потёр ладонью подбородок. Потом хмыкнул. Я наблюдал за его лицом и видел, как у него в голове перещёлкивается что-то, и от позиции «я сейчас сам всё решу» Семён Панкратович переходит к позиции «значит, решим по-другому».

— Ладно, док, — сказал он. — Ты прав, конечно. Тогда щас организуем по-другому.

Он развернулся к тротуару. И вышел на него своим парадным шагом.

На тротуаре в этот момент шла мимо группа из троих парней, лет по двадцать пять каждому. Все трое в куртках, в тёплых шапках, с рюкзаками. По их виду я опознал в них то ли студентов-старшекурсников, то ли молодых инженеров, шедших со