Мне нужен был экстренный дренаж, и я взял толстую пункционную иглу из набора. Отрезал от капельничной системы кусок прозрачной трубки длиной в ладонь. Насадил трубку на иглу. Свободный конец опустил в стеклянную банку с физраствором, стоявшую на нижней полке столика.

Подводный дренаж, простейшая конструкция, изобретённая лет двести назад и до сих пор спасающая жизни.

Я провёл пальцами по рёбрам Грома, нащупал нужное межрёберное пространство, четвёртое, чуть ниже лопатки. Кожа под перчаткой была горячая, и через эмпатию до меня долетело слабое, почти неразличимое:

«…душно… дышать…»

— Сейчас станет легче, — сказал я вслух. Гром меня не слышал, он был под наркозом, но мне эти слова были нужны. Привычка, от которой я так и не избавился.

Скальпелем я сделал маленький надрез кожи. Подвёл иглу к межрёберной мышце, упёрся и протолкнул.

Игла вошла с коротким сопротивлением, и в ту же секунду через трубку пошёл воздух. Мелкие, частые пузыри побежали по физраствору в банку, один за другим. Следом за воздухом потянулась розовая, с тёмными прожилками жидкость. Грудная клетка Грома дрогнула. Правый бок, до этого неподвижный, начал медленно, с усилием подниматься. Лёгкое расправлялось.

Я стоял, придерживая иглу двумя пальцами, и считал пузыри. Когда их частота снизилась до одного в три секунды, я зафиксировал иглу пластырем к коже.

Дренаж работал. Гром дышал обеими половинами грудной клетки, и я мог переходить к главному.

Я пододвинул лоток с инструментами вплотную к правой руке. Подкрутил стойку с фонарём, сузив луч на брюшную полость. Тени вокруг стола стали ещё гуще.

Арматурный прут торчал из брюха под углом в тридцать градусов к поверхности. Загнутые концы, два крючка по бокам стержня, вцепились в ткани. Если тянуть прут по прямой, крючки разорвут всё на выходе, и венозное кровотечение превратится в артериальное. После этого зверю хватит двух минут, чтобы умереть.

Тянуть прут по прямой было нельзя, и я мысленно выстроил порядок: расширить рану, отогнуть или срезать крючки, вытаскивать вдоль раневого канала, контролируя каждый миллиметр.

Я взял скальпель. Пальцы обхватили ручку, указательный лёг сверху на обушок, мизинец упёрся в край стола.

Надрез пошёл вдоль прута, расширяя входное отверстие. Скальпель резал ровно. Кровь выступала по краям разреза тёмными валиками, я промокал её марлевыми тампонами, менял их и промокал снова. Тампоны уходили один за другим, складываясь в красную горку на краю лотка.

Рану я расширил на три сантиметра в каждую сторону. Теперь я видел, как прут уходит вглубь и где именно загнутые концы цепляются за мышечные волокна.

Я наложил кровоостанавливающие зажимы по обе стороны от прута, два на крупные сосуды и один на капиллярный пучок. Металл сухо лязгнул в тишине хирургии.

Левый крючок я подцепил кончиком зажима и отогнул вверх. Металл поддался: арматура была ржавая, мягкая, и крючок разогнулся с тихим скрежетом. Правый крючок сидел глубже, в мышечном слое брюшной стенки. Я подвёл скальпель, сделал контрразрез, освободил ткань вокруг крючка и тоже отогнул его вверх.

Прут лежал в ране свободно. Крючки больше ни за что не цеплялись.

Я обхватил прут зажимом у самого основания раны. Левой рукой придерживал край разреза, контролируя натяжение тканей.

Тянул медленно, по миллиметру. Прут выходил с ощущением, которое я знал по десяткам подобных операций: мягкое, влажное сопротивление, как будто вытаскиваешь спицу из куска пластилина. Только пластилин живой, и от каждого неосторожного движения он может начать умирать.

Четыре сантиметра, пять, шесть, семь.

Прут вышел полностью. Я положил его на лоток рядом со скальпелями. Кровь из раны пошла сильнее, потому что прут затыкал собой раневой канал и работал, как пробка. Я быстро наложил ещё два зажима и прижал к ране марлевый тампон, пропитанный гемостатиком. Давил секунд тридцать, пока тампон не потемнел и не перестал намокать.

Оставалось самое сложное, это зашить диафрагму.

Прут прошёл через брюшную полость, пробил диафрагму и вошёл в нижнюю долю правого лёгкого. Лёгкое я трогать не собирался. Дренаж снимет давление, мелкие повреждения лёгочной ткани у магических зверей заживают сами благодаря регенерации от Ядра. Диафрагму зашить было необходимо, иначе через рваную дыру в грудную полость продолжит поступать содержимое брюшной полости, и через сутки у Грома начнётся сепсис.

Я знал, что диафрагма сидит глубоко. Под рёбрами, за слоем мышц, за брюшиной. В нормальных условиях хирург подсвечивает операционное поле мощными лампами, разводит рану ретракторами, сканирует положение органов эфирографом и видит каждый квадратный миллиметр рабочей поверхности.

У меня был фонарь, примотанный бинтом к стойке для капельниц.

Я наклонился над раной. Луч фонаря проникал внутрь на три-четыре сантиметра и терялся в глубине. Дальше всё тонуло в тени и крови.

Я опустил левую руку в рану. Перчатка скользнула по влажным тканям, и пальцы начали прощупывать путь вглубь: брюшина, мышечный слой, и вот она, диафрагма. Я нащупал её край. Мышца была тёплая, подрагивающая в такт медленному дыханию наркотизированного зверя. Рваный край раны я определил по тому, как мышечные волокна обрывались и переходили в мягкую, аморфную кашицу. Дыра была размером с пятирублёвую монету.

Правой рукой я взял иглодержатель с заряженной иглой. Кетгутовая нить, рассасывающаяся, для внутренних швов. Вслепую подвёл иглу к краю разрыва, левой рукой придерживая ткань, и начал шить.

Первый вкол. Игла прошла через край диафрагмы, я почувствовал её кончик подушечкой указательного пальца левой руки. Провёл нить, подтянул. Второй вкол, на три миллиметра от первого. Провёл, подтянул.

Я шил, ориентируясь только на тактильную обратную связь от пальцев и на лёгкую эмпатию. От Грома шло ровное, тусклое тепло живого тела под наркозом, и оно помогало мне различать состояние тканей. Здоровая диафрагма откликалась плотным, упругим ощущением, рваные же края отдавали рыхлостью и слабым покалыванием.

Третий вкол, четвёртый, пятый.

Спина у меня ныла от неудобной позы. Я стоял, наклонившись над столом, с правой рукой, погружённой в рану по запястье, и левой, которая контролировала положение иглы на ощупь. Пот стекал по вискам и капал с подбородка на рукава.

Шестой вкол, седьмой.

На восьмом вколе я почувствовал, что края диафрагмы сошлись. Нить стянула разрыв плотно, мышечные волокна по обе стороны от шва прилегали друг к другу, и эмпатический отзыв изменился. Рыхлость ушла, вместо неё пришло ровное, цельное тепло работающей мышцы.

Я завязал узел, обрезал нить и медленно вытащил левую руку из раны.

Перчатка была скользкой от крови. Я поменял её на свежую и принялся за внешнюю рану.

Дальше я ушивал рану послойно. Сначала брюшина, за